Моя прекрасная повариха

– Спи, детка, – Фьярви присел на край кровати, погладил Глорию по голове. – Хочешь, утром поедем кататься на лошади?
Глория негромко всхлипнула, и у меня похолодело в груди, когда я представила, о чем она сейчас думает.
– Почему папа так сделал… – прошептала она.
– Потому что он негодяй, – решительно ответил Фьярви. Когда дело доходило до того, что кто-то обижал детей, гномы не стеснялись в выражениях. – К тому же, мелочный негодяй. Родители должны беречь своих детей, а не ранить. А он хотел причинить вам обеим боль, вот и все.
Он говорил уверенно и спокойно, и я чувствовала тихую радость от того, что Фьярви сейчас был с нами. Сейчас он казался мне не просто хорошим человеком и не просто другом.
Ни один хороший человек не встанет перед огненной тьмой, чтобы закрыть собой тех, кого он знает всего три дня. И я радовалась тому, что он был рядом.
Глория провела ладошкой по здоровой щеке и крепче прижала к себе Мамзель Тутту.
– Он больше не придет, – уверенно сказала она, и ее голос дрогнул: – Мамочка, я так испугалась…
Я обняла Глорию – если бы в моих силах было забрать ее боль и горе, я сделала бы все, чтобы ей стало легче. Фьярви погладил ее по руке, и Глория закрыла глаза. Доктор был прав, сон лечит, но я прекрасно знала, как она проснется: сначала откроет глаза, и несколько секунд все будет хорошо, но потом на нее навалится воспоминание об огненном лице, которое она пыталась удержать, и шраме на щеке.
Фьярви дотронулся до моего запястья и кивнул в сторону двери. Я поднялась с кровати Глории, и мы тихонько вышли в коридор. Там я прислонилась к стене и поняла, что сейчас разревусь. Не помогло мне успокоительное… Кругом царила тишина, на сестринском посту горела единственная лампа, и мне казалось, что я зависла где-то там, где нет ни времени, ни пространства, только боль и горе.
– Сильно болит? – спросил Фьярви, и я не сразу поняла, о чем он. Ах, да, моя щека. Эленвер любил гладить меня указательным пальцем от виска до подбородка – когда мы лежали в обнимку, отдыхая после любви. В животе заворочался ледяной ком, и я испугалась, что сейчас меня вырвет от отвращения.
– Не очень.
– Я сейчас съезжу домой и вернусь, – сказал Фьярви. – Что привезти тебе и Глории? Одежду – да, что еще? Может, фрукты? Лекарства все будут, я доктора подмазал.
– Только одежду, – ответила я, и слеза все-таки покатилась по моей здоровой щеке. Фьярви смахнул ее и негромко произнес:
– Даже не думай. Ты прекрасна, а он сволочь. Все.
Что-то негромко зазвенело во мне, словно в душе натянулась струна. Порез начал ныть.
– Удивительно, – призналась я. – Ты так к нам добр, а мы знакомы всего три дня.
Фьярви усмехнулся.
– Ничего удивительного. Вы дали мне семью. Знала бы ты, насколько это для меня важно.
Да, я понимала. Гном-изгнанник, которого лишили дома и родных – и вот теперь у него было то, что делало его таким же, как все остальные.
– Мне повезло, – сказала я. – У меня есть хороший муж и друг.
Некоторое время мы с Фьярви смотрели друг на друга, ничего не говоря. В соседней палате скрипнула кровать, и кто-то вздохнул. С улицы донесся чей-то негромкий возглас: пьяница шел домой.
– Иди сюда, – по-прежнему тихо позвал Фьярви, я шагнула к нему, и он обнял меня и произнес: – Все хорошо, слышишь? Не плачь, ложись отдохнуть. Я скоро приеду, ну и… и ты не одна, Азора. Ты больше не одна, понимаешь?
Я кивнула. Меня наполнило таким отчаянием, тоской и радостью, что я испугалась, что сердце не выдержит. Фьярви отступил и, ободряюще улыбнувшись, сказал:
– Не слишком-то я хороший мастер кого-то утешать.
– Ты хороший муж и друг, – повторила я. – И это самое главное.
Фьярви
Азору и Глорию выписали утром. Мазь почти залечила их раны, доктор наложил повязки и велел прийти вечером для проверки. Я, конечно, настаивал на том, чтобы они отправились домой отдыхать, но Азора достаточно решительно заявила, что готова ехать на работу, и я не стал спорить.
Слухами земля полнится: к рассвету весь город знал о том, чем закончилась первая ночь супругов Эрикссон. Когда мы подъехали к «Вилке и единорогу», то во всех окнах были видны любопытные лица. Горничные высыпали на улицу и принялись старательно полировать перила. Дархан с мальчишками стоял у входа, как почетный караул. Заехав на рассвете в гостиницу, я предупредил всех: на шрамы не обращать внимания, не таращиться и глупых вопросов не задавать – и все-таки пацаны не вытерпели. Когда Азора и Глория спустились на землю из экипажа, Нар восторженно сообщил:
– Ты теперь точно, как прекрасная принцесса Гарухта! У нее тоже были шрамы, это значит, что она очень смелая!
– Она оторвала дракону рог в первом бою! – Очир даже подпрыгнул от волнения. – А было ей тогда шесть лет!
Дархан щедрой отцовской рукой привычно раздал подзатыльники, и пацаны заныли. Глория с достоинством посмотрела на них и сказала:
– Вы бы видели тот огненный шар! Вы бы со страху умерли!
– Еще лет десять, – негромко произнес я, поднимаясь рядом с Азорой по ступенькам, – и будем гонять юных орочьих рыцарей.
Азора улыбнулась и ничего не ответила. Мы вошли в гостиницу, Глория отправилась вместе с одной из горничных собирать оставшиеся вещи, а Азора пошла на кухню. Я заглянул в сверкающий чистотой коридор: домовые высыпали из кухни меховыми шариками и хлопали в ладоши, приветствуя прекрасную повариху.
Все возвращалось на круги своя. Вот и замечательно.
Я зашел за стойку портье – господин Шарль улыбнулся и отрапортовал:
– Ночь прошла спокойно, шеф.
– Ну хоть кому-то удалось поспать, – буркнул я. – Какие новости?
– Саллеви час назад прислал телеграмму. Приезжает в обед, просил забронировать лучший номер.
Я посмотрел в сторону девиц госпожи Бьянки: судя по тому, что они надели самые яркие наряды, им уже было известно о прибытии славного гостя, и шалавные войска пришли в полную боевую готовность. Саллеви был эльфом благородных кровей и таким знатным алкоголиком, что все орки города просто молча разводили руками. Купец, он владел сетью обувных магазинов, недавно купил собственный издательский дом, и дела его шли очень хорошо, но два раза в год он брал отпуск по «великой болезни души», приезжал в Келлеман и принимался пьянствовать.
– Обещал не буянить, – торопливо добавил господин Шарль. Я вздохнул.
– Вы же помните, как он платит. Какие дает чаевые. Пусть буянит.
У меня появились планы на этого господина, в частности, на его журнал. Если мы устроим кулинарный конкурс, то нам потребуется пресса.
Утро прошло спокойно. Расставшись с господином Шарлем, я ушел в свой кабинет, где занялся финансовой отчетностью, и она разбила мне сердце вдребезги. Очистка кухни и закупки влетели мне в копеечку. Но в девять утра один из домовых принес мне завтрак, и я…