Швед

Дверь тут же рывком распахнулась, впуская в жаркую ванную прохладный воздух и запах Шведа.
– Бл… Проклятья, Яна, – выругался он.
Вжала голову в плечи и скрестила руки на груди, колени подтянула до самого подбородка.
– Простите… – прошептала виновато.
Швед рассмотрел учинённый мной бардак и увидел капли крови.
– Ты не покалечилась? – хмуро поинтересовался мужчина и присел на корточки, заглядывая мне в лицо.
Пожала плечами.
– Ладони немного порезала.
– Покажи, – потребовал он.
Протянула руки, неуклюже и кое-как прикрывая грудь.
Он взял мои ладошки в свои большие руки и вздохнул.
– Ты просто ходячее бедствие, – произнёс он.
Я морщусь. Это точно, я – бедствие.
– Нужно вытащить осколки, продезинфицировать и заклеить пластырем, – заключил Швед. – Я тебя сейчас подниму, чтобы ещё стёкол себе не вонзила, хорошо?
Под его внимательным взглядом густо покраснела. Я ведь сейчас полностью обнажена. Но он прав.
– Ладно, – согласилась я.
Его руки коснулись моего тела, моей кожи и я вздрогнула. Руки у него сильные. В подтверждение он словно пушинку подхватил меня на руки и вдруг выдохнул:
– Твою мать, Яна, на полу лужа крови. У тебя месячные?
– Что? Не-е-ет… – переспрашиваю удивлённо и пытаюсь посмотреть на ту самую лужу, но швед уже уносит меня из ванной прямиком в спальню.
– Значит, поранилась, – говорит он.
Бережно опускает на кровать и хриплым, кажется, раздражённым голосом говорит:
– Ляг на живот, я посмотрю, какая рана.
Голос требовательный и мужчина настолько сердит и хмур, что я не пытаюсь даже и слова возразить.
Переворачиваюсь на живот, держа при этом ладошки широко раскрытыми, так как от осколков они болят.
И едва вытягиваю ноги, как под правой ягодицей вспыхивает сильная боль.
– А-а-а-й! – взвизгиваю невольно и на глазах выступают слёзы.
Мужчина же шумно выдыхает:
– Проклятье… Встань на колени, Яна…
Мой голый зад оказывается на одном уровне с лицом Шведа.
– У тебя неприятный порез… Прямо… под ягодицей… И стекло в ране, – говорит он совсем не своим голосом.
Наверное, он в бешенстве, что я запачкала кровью белые простыни, разбила банку с дорогим кремом, намусорила в ванной. Блин, он меня теперь выгонит!
– Я… я не специально… – проговорила жалобно.
 
Глава 6
 
ШВЕД
За свои сорок три года я выработал совершенный физический контроль над собой. Как человек, вращающийся в криминальной сфере, я должен был это уметь, если желал выжить и жить.
По своему желанию я мог замедлить сердцебиение. И моё сердце никогда не подпрыгивало при виде обнажённой женщины и аппетитной попки и не менее очаровательной киски.
Блядь, блядь, блядь!
Когда мне хотелось секса, я занимался им, выбирая партнёрш, которым нравилось, когда им указывали, что делать, которые не возражали против того, чтобы я был главным, и самое важное, они знали, что после того как всё закончится, от меня не следует ничего ждать. Никакой любви. Никаких отношений. И уж точно никакой семьи.
Иногда, даже когда я хотел секса, то отказывал себе, чтобы сохранить контроль.
Сейчас, глядя на раненную Яну, я ощущал себя полным идиотом.
Странное и необъяснимое притяжение, которое я ощущаю вокруг неё, очарование – всё это напрягает, нарушает мой контроль.
Не обращая внимания на нелепое сердцебиение, и стараясь не глядеть на пушистую киску между ног мелкой, я осмотрел рану и сказал:
– У тебя неприятный порез… Прямо… под ягодицей… – голос дрогнул и прозвучал слишком низко и резко.
– Я… я не специально… – проговорила вдруг она жалобно.
Блядь! Она думает, что я сержусь.
Да, я сержусь. На самого себя. На свои чёртовы инстинкты и неуместное желание.
– Как же ты умудрилась порезать задни… ягодицу? Ладно, руки… – решил я пошутить, но вышло опять грубо.
Яна вздохнула совсем уж печально и говорит:
– Можете называть меня сенсеем среди неудачников.
– Всё не так, – произношу, осторожно касаясь нежной кожи вокруг раны. – Значит так, Яна, я сейчас вытащу осколок, продезинфицирую и заклею пластырем. Проделаю также с ладонями. И сразу отвезу тебя в больницу. На ягодице потребуется наложить шов и…
 
– Не-е-ет! Нет, нет, нет! – вдруг отчаянно запротестовала она и дёрнулась, причиняя самой себе новую боль. – Не нужно в больницу… Пожалуйста…
Я в недоумении. Но решаю не спорить и не настаивать. Вон как трясётся, того гляди и сознания лишиться.
Чёрт, как всё не вовремя.
– Ладно, не бойся. Никакой больницы, сам всё сделаю, – успокаиваю её.
Мелкая тут же облегчённо выдыхает.
– Но ты обязательно мне расскажешь, почему боишься больницы, – говорю тоном, не терпящим возражений.
– Нечего рассказывать, – произносит она тихо, – у меня с больницами и врачами связаны не самые лучшие воспоминания и соответственно, ассоциации.
Качаю головой.
– Вот и расскажешь. Я сейчас схожу за аптечкой. Не двигайся.
Вернулся быстро. Сел на кровати, стараясь поудобнее устроить свой стояк так, чтобы его было не сильно заметно. Яна итак чувствует себя неуютно. Ещё у меня реакция не к месту.
– По молодости мой наставник заставил меня обучиться всему самому необходимому в жизни, включая оказание первой помощи. Я зашью рану. Но девочка, тебе будет больно. Обезболивающего у меня нет…
– Ничего, я потерплю, – говорит она быстро. – Знаете, год назад мне устроили одну пакость – вбили гвоздь остриём вверх на лестнице, по которой я всегда первой сбегала из общей комнаты, как проснусь. Со всей силы напоролась пяткой на острие. Боль была такой дикой, что я чуть сознание не потеряла. Как раз Ржавого не было… – она умолкла на мгновение и быстро договорила: – Короче… Никакой больницы не было. Промыла водой и само всё зажило. Так что… зашивайте. Я привычная.
Мне жаль слышать это. Мне откровенно жаль её саму. Мне жаль, что никто ей ласки не давал и нормально не защищал. Мудак Ржавый не считается.
Я так ясно себе представляю, как она тихо страдает в детском доме, но молчит, и это рвёт мне сердце. Я смотрю прямо перед собой, и во мне разгорается гнев, но мне не на ком и не на чем сорвать его. Всё внутри кипит, я сижу рядом с ней, стиснув зубы, и надеюсь, что мелкая не чувствует исходящие от меня эмоции гнева.
Тряхнул головой и сосредоточился на её ране.
Пинцетом осторожно вытаскиваю осколок.
Кровь льётся и льётся. Прикладываю антисептическую салфетку и Яна глухо шипит. Промываю антисептиком рану и пока оставляю её так.
– Так, давай сейчас займёмся твоими руками, а потом я зашью рану.
С ладошками справляюсь быстро: вытаскиваю все осколки, дезинфицирую, заклеиваю пластырями.
Когда приготовил крючковатую иглу и нить, говорю:
– Готова?
Она кивает и закусывает подушку.
Прокалываю кожу с внешнего края вовнутрь.
Яна шипит и резко дёргается вперёд, всё её тело напрягается. Она стонет от боли и утыкается лицом в подушку.
Я замираю.
– Яна, постарайся не дёргаться, – стараюсь говорить ласково, но голос вибрирует.
– Неприятно, – жалуется она и снова выпячивает попу.
– Прости, – выдавливаю из себя.
Мой кадык дёргается, когда с трудом сглатываю.
Прикладываю салфетку, чтобы убрать кровь, мне нужно видеть края раны. И легонько дую на порез.
Кожа мелкой мгновенно покрывается пупырышками, и я вновь ненавижу себя за неуместное желание и развратные мысли и картины, которые рисует моё богатое воображение.
Зашиваю аккуратно, ставлю дренаж и заклеиваю хирургическим пластырем.
– Наложу ещё марлевую повязку, – бормочу, завершая операцию. – Рану осматривать и дезинфицировать будем ежедневно.
Она кивает и шепчет:
– Мне нужно убрать осколки в ванной… И простыни сменить… Я всё вам испачкала.
– Не нужно ничего. Горничные всё сделают. Сейчас их вызову.
– Как это? – удивляется она.