Бессмертный избранный

— А что значит «Тмиру»? — спрашивала меня она. — А «Шинирос»? А «Хазоир» и «Шембучень»?
— Тмиру — это большое поле, Шембучень — это болото, полное червей, Хазоир — родник, Асмора — прекрасный цветок, Шинирос — серая земля, — отвечал я без запинки. — Все это старый язык, на котором уже никто не говорит, но эти названия были здесь раньше нас и останутся после нашей смерти. Говорят, раньше и народ в Цветущей долине жил другой. Они все ушли, когда сюда прибыли первые люди нашего народа.
— Алманэфрет — это колесо. — Глея поднимала лицо к моему, и глаза ее сверкали золотом Чери, доживающей на небе последние ночи. — Золотое колесо солнца, которое светит в пустыне каждый день, и катится по небу с восхода к заходу, чтобы утром повторить свой путь. Солнце для нас значит очень много. Солнце для пустыни — это и смерть, и жизнь.
— Я ношу знак вашей земли, — говорил я, распахивая на груди корс. Колесо Энефрет вспыхивало на моем сердце так ярко, что Глея отступала на шаг и прикрывала глаза рукой.
— Но откуда? Почему? Что за магия подарила тебе этот знак?
— Та магия, которая поможет нам победить, — отвечал ей я. — Та магия, которая поможет Цветущей долине возродиться.
— Расскажи мне, — шептала она, и я послушно рассказывал ей об Энефрет и о прорицании, и мы стояли там, говоря о надежде, пока не промерзли до костей.
Я сказал ей, что связан обетом и не могу позволить себе привязываться к женщине. Она ответила, что не просит у меня привязанности. И когда на следующее утро я пришел в палатку, чтобы заменить уставшую за ночь Унну, Глея ни словом, ни взглядом не дала другим понять, что между нами что-то изменилось. Только подала мне снадобье от головной боли в маленькой чаше и попросила пить мелкими глотками, чтобы не чувствовать его горечи.
Я был с ней рядом в дни и ночи после боя у Веркшин, когда в дом вносили раненых — одного за другим, истекающих кровью, укушенных, разрезанных мечами.
Я был с ней рядом, когда совсем молоденький мальчик с огромной раной в груди звал маму и кричал, что не хочет умирать — всю ночь, до самого утра, пока, наконец, смерть его не настигла.
Я был с ней рядом, когда она плакала, стоя у окна и уткнувшись в шкуру, чтобы никто не слышал, а потом прижималась мокрым лицом к моей груди и все спрашивала: «Твои слова о надежде — правда? Ведь правда, Цили?»
Как же тяжело было им — тем, кто не знал об Энефрет! Как же страшно было им видеть, как любимая земля обагряется кровью и стонет от боли. После боя у Веркшин два дня горели костры у помойных ям. Шиниросцы в ужасе наблюдали, как из искалеченных тел выползают наружу зеленые шмису, и бежали куда глядят глаза — даже те, кто еще недавно хотел остаться здесь, чтобы защищать Шин.
Им навстречу, держа заточенные друсы наготове, шла на помощь Шину в спешном порядке собранная новая армия Асморанты.
Я спросил у Инетис, когда она собирается рассказать людям правду о том, кого носит под сердцем. Ответ ее был — никогда.
— Он сам расскажет о себе миру. Он сам, а не я. Таково его желание. — Она посмотрела на меня так пристально, что мне стало не по себе. — Ты ведь никому не говорил о нем и об Энефрет?
Я не сказал ей правды.
Сегодня днем я увидел возле Глеи молодого воина с перевязанной головой. Он что-то ей говорил, и она участливо ему улыбалась и качала головой. Я был готов схватить ее за руку и оттащить прочь, чтобы она не стояла к нему слишком близко — и опомнился только когда оказался рядом с ними, в два прыжка преодолев разделяющее нас расстояние.
Улыбка Глеи стала шире, когда она посмотрела на меня. Казалось, она поняла мои чувства, и смуглые щеки покрылись чуть заметным румянцем, когда она словно невзначай положила руку мне на плечо.
— Вот у Цилиолиса тебе лучше спросить об этом, Тревис. Он знает наверняка, — сказала она и упорхнула в дом, оставив нас у открытой двери кухни.
И я не сразу понял, что воин спрашивает меня об Унне.
— Она благородная? Та девушка со шрамом, которая ухаживает за нами.
— Почему ты об этом спрашиваешь? — Мой голос звучал слишком резко, но кровь еще кипела, и с этим незнакомым доселе чувством справляться я еще не умел.
— Я хочу предложить ей свою помощь, — сказал он.
— Предлагай. — В нашем доме по кухне помогал я, но Унна упрямо отказывалась от моей помощи в своем, утверждая, что ей не тяжело. Если ему удастся уговорить ее, я вздохну с облегчением. — Она не благородная, но ты не оскорбишь ее, предложив помощь. Ей и в самом деле она нужна.
Он выглядел славным парнем и не был похож на прощелыг-солдат, ухлестывающих за девушками ради возможности лишний раз прихвастнуть в отряде. Да и Унна не была той девушкой, за которой можно был ухлестнуть ради хвастовства.
— Я буду приглядывать за тобой, Тревис, — сказал я, обернувшись уже у порога. Потом шагнул внутрь и закрыл за собой дверь. — И за тобой тоже.
Глея обернулась от стола в ответ на мои слова и совсем по-девчоночьи хихикнула, когда увидела мое раздосадованное лицо.
— Ну что ты, Цили. За мной пригляд не нужен. Идем, нам пора скатывать повязки.
Я приблизился и посмотрел ей в глаза, и ее улыбка погасла, когда она поняла, что я хочу сделать.
Возможно, я не имел права быть с ней, ведь спустя всего лишь черьский круг, а может, и раньше, мне придется уйти из Асморанты с ребенком Инетис. Возможно, я не вернусь сюда никогда, а может, Глея погибнет в одном из многих сражений, которые Асморанте предстоит выдержать за следующие два Цветения.
А может, все это как раз и давало мне право оставаться с ней, пока у нас еще есть время?
— Идем, — сказал я, обнимая ее за плечи. — Идем, если ты готова, Глея.
Она не колебалась ни мгновения.
Кажется, в доме фиура все спят, но когда я открываю перед Унной дверь, погашая факел, то замечаю полоску света под дверью, ведущей в сонную, которую занимаем я и Серпетис. Я позволяю Унне пройти вперед и захожу в сонную, и почти сразу же от полуобнаженного Серпетиса, стоящего у кровати, отскакивает темноволосая девушка в расстегнутом корсе. Грудь под рубушей ходит ходуном, глаза вспыхивают досадой, и маленькие руки сжимаются в кулаки, когда она понимает, что я не собираюсь попросить прощения и уйти.
— Нуталея, — говорит Серпетис, — твое время вышло. Тебе пора.
Я отступаю в сторону от открытой двери. Эта девушка мне незнакома, но Серпетис, похоже, знает ее, и очень хорошо. Он говорит с ней так покровительственно, так властно, словно она ему принадлежит. Словно он делил с ней постель, и не раз.
Что ж, наследник вовсе не промах в том, что касается женщин.
Девушка замечает мой оценивающий взгляд и зажимает ворот корса рукой, закрывая грудь. Ее глаза наполняются ледяным безразличием, когда она смотрит на меня в упор, заставляя отвести взгляд. Она вихрем проносится мимо и останавливается, чтобы посмотреть на Серпетиса с улыбкой, которая даже меня обдает жаром. Но ему, похоже, все равно.