Академия тишины
Несмотря на то, что расставаться с Габом не хотелось, домой я отправилась с облегчением.
Надо сказать, первые шестнадцать лет моя жизнь была более чем тихой — хутор, школа, спокойная жизнь с отцом — действительно, мясником. И хотя я люблю животных и всячески стараюсь избегать лицезрения процесса перехода живых существ из мира собственно живых в статус «свежее парное мясо», его работа давала нам возможность относительно безбедной и простой жизни. По мере того, как я взрослела, у меня и моего лучшего друга Ларса Андерсона открылся магический дар, у неспокойной и взбалмошной меня — огненной стихии, а у невозмутимого и надёжного Ларсена — земли. Однако на престижную и популярную Академию стихий средств у родителей якобы не хватило, и мы отправились туда, где попроще и подешевле, а к тому же учиться надо не шесть лет и даже не четыре, а всего два. Ну, как учиться… по большей части молчать надо. Почти круглые сутки.
Всё бы ничего, но в Академии безмолвия мы с Ларсом и Габриэлем ввязались в приключения — довольно загадочные и мрачные, в результате которых нам разрешили — в добровольно-принудительном порядке — провести пару недель дома. Восстановиться после встречи с мёртвым уже демоново количество лет сыном нашего ректора сэра Лаэна, а также с плотоядными монстрами преподавательницы леди Сейкен.
Ларс действительно отправился домой, а я, словно манерная девица, измученная бесконечными балами, упала в позорный обморок, а очнулась в доме семейства Фоксов. Габриэль Фокс — мой однокурсник и друг, а по совместительству он совершенно прекрасен, и я влюблена в него по уши, кажется, даже взаимно. Не знаю, чем я могла привлечь его в том, иллюзорном, довольно непривлекательном на мой взгляд облике, когда Габ на полном серьёзе почти год считал меня мальчишкой — но как-то умудрилась.
А может быть, всё это лишь игра, насмешка судьбы — ведь наши с Габом родители, моя мать, которую я никогда не видела, и его отец когда-то тоже любили друг друга. Надеюсь, сходство жизненных путей разных поколений этим и ограничится, ведь они расстались, причём сэр Энтони так и не узнал о рождении своего первого сына Джеймса и был уверен, что ни его, ни Корнелии нет в живых.
Экипаж, заказанный сэром Энтони, прибыл утром — днём я должна была оказаться дома. Я нервничала и даже чувствовала себя виноватой, Джеймс притих, а сэр Энтони никак не желал оставить нас с Габом вдвоём.
— До скорого, Джейма, — сказал он с нескрываемым сожалением. — Надеюсь, ещё заедешь. Двери нашего дома всегда для тебя открыты.
Я посмотрела на него — нет, никак не могла я воспринимать интерес этого взрослого мужчины личностно. Лучше бы не взгляды бросал, а рассказал мне хоть что-нибудь! Но делиться конкретными информативными воспоминаниями он отчего-то не желал. Ладно, сама разберусь.
— До скорого, Габ, — наши взгляды, мой — непривычно-сиреневый и его, разноцветный, насмешливо-зелёный и нежно-голубой — пересеклись на мгновение. Через пару дней мы договорились встретиться на кладбище («Где же ещё!» — хмыкнул Джеймс), у склепа, где покоился, погружённый в магический стазис Сэмюэль Фокс, младший брат Габа и Гриэлы. Но об этом сэру Энтони знать было не обязательно, по крайне мере, пока.
— Увидимся, — Габриэль проигнорировал ревниво-недовольную физиономию отца и мягко поцеловал меня в уголок губ. Этого было мало, но я не рискнула ответить.
«За целый год парню почти ничего не обломилось, — философски заметил мой внутренний голос, сиречь, Джейси. — А папаше неплохо бы вставить спички в завидущие глаза».
«Чтобы не зевал?»
«Перпендикулярно носу, балда. Поглубже в череп»
«Это как?»
Но Джеймс не ответил. Скудность моих школьных знаний всегда его раздражала.
***
Хутор, который я не видела столько месяцев, после зловеще-тихой Академии безмолвия показался мне крохотным, суетливым и невероятно… шумным. Весна ознаменовалась активными полевыми работами, разъездами, уборками домов, оживлённой торговлей в немногочисленных, но крайне востребованных лавках, детскими уличными играми. Когда-то всё это было естественной и неотъемлемой частью моей жизни — простые и естественные хлопоты, а не магия и связанные с нею тайны и секреты, неизбежные интриги и заговоры. Магия, зачастую болезненная, вытягиваемая из собственной плоти с жилами, лимфой и кровью. Опасная — в этом я уже могла убедиться. И через год с лишним у меня были все шансы сюда вернуться и остаться здесь… Или попробовать удержаться там. И вступить в игру.
Игру, в которой вольно или невольно участвовал наш ректор — и потерял всю семью. Игру, в которой был как-то задействован сэр Элфант — и однажды вернулся без преувеличения полуживой. Игру, которая коснулась моей матери и брата — первая бесследно исчезла, а второй стал меньше, чем призраком — просто голосом в чужой голове.
Корнелия, вероятно, хотела для меня простой, обычной и безопасной жизни. И я тоже должна была её хотеть — особенно теперь, понимая, какова альтернатива. Понимая то, что усидеть на обоих стульях одновременно не смогу. Но столь же отчётливо, столь отчаянно — глядя на свой знакомый, родной и по-своему уютный мирок — я понимала, что тянет меня туда, к опасностям, секретам и магии. Огонь заискрился на пальцах, несколько искр сорвалось и упало в траву.
«Что, даже не скажешь ничего?»
«Что тут скажешь…»
Жители хутора на меня косились с любопытством — не узнавали. Я независимо подняла голову — медные волосы, красиво причёсывать которые я, несмотря на попытки Элы преподать мне пару уроков, так и не научилась, стекали по плечам и спине — восхитительное ощущение. Отец, наверное, в своей лавке — но у меня остались ключи от дома. Никто не ждёт меня… а вдруг что-то изменилось? Я уехала перед наступлением сентября, а сейчас уже конец апреля, вдруг у отца появилась какая-нибудь… дама сердца? Несмотря на полноту и возраст за пятьдесят, отец очень даже… Но мои подозрения оказались напрасными — наш небольшой двухэтажный дом, так разительно отличавшийся от шикарного особняка Фоксов, был тих и пуст. Более того, ничего, ничегошеньки в нём не поменялось — Джон Ласки явно не собирался устраивать свою личную жизнь, а просто жил и ждал меня.
И, наверное, не только меня.
Я прошла в кухню, в гостиную, поднялась в свою комнату — чистую и проветренную. Снова спустилась вниз. В гостиной на одном из столиков лежал единственный предмет, официально оставшийся от Корнелии — шкатулка с рукоделием. И хотя вышивка и вязание было последним, что ассоциировалось у меня с бедовой женщиной, давшей мне («Нам!») жизнь, я открыла бронзовую крышку и стала медленно перебирать металлические ножницы разных размеров в кожаных футлярах, пухлые игольницы, спицы, взяла в руки поблекшие от времени мягкие клубки мохнатых ниток, сжала пальцы. Ойкнула — воткнутая в клубок иголка впилась в ладонь.