Крушение России. 1917
Начало работы IV Думы кадеты, получившие 59 мандатов, ознаменовали внесением законопроектов о всеобщем избирательном праве, гарантиях гражданских свобод, а затем — голосованиями против ассигнований по сметам Синода, Минюста и других ведомств, возглавляемых «реакционными» министрами. Во время второй сессии они отвергали уже бюджет в целом. Перед войной в партии развернулась дискуссия между сторонниками «оздоровления власти» путем привлечения туда либеральных общественников и бюрократов (в частности, на этой позиции стоял Петр Струве), и приверженцев идеи «изоляции правительства», которую озвучивал сам Милюков. Чтобы создать политический вакуум вокруг правительства, лидер кадетов был готов на широкий альянс, включающий и умеренных консерваторов, и либералов, и социалистов.
В этот период активизировались контакты конституционных демократов с более молодой партией прогрессистов, которую я бы тоже отнес к либеральной части российского политического спектра.
Партия эта рождалась на квартирах крупных московских предпринимателей Рябушинского и Коновалова, где регулярно проходили «экономические беседы» с участием широкого круга интеллигентов, бизнесменов, членов Думы и Государственного совета весьма различной идеологической ориентации. Из завсегдатаев этих встреч создалось некое ядро, куда вошли бывшие октябристы, которым не нравилась поддержка Гучковым политики Столыпина (граф Гейден, Александр Стахович, Дмитрий Шипов); и бывшие кадеты, недовольные радикализмом аграрной программы партии и ее заигрыванием с социалистами (Николай Львов, философ князь Е. Н. Трубецкой). Таким образом, прогрессизм явился альянсом левых октябристов с правыми кадетами. К ним добавилось в личном качестве насколько бизнесменов, в первую очередь сам Александр Коновалов.
Сын хлопчатобумажного фабриканта, он продолжил трудовую династию после учебы на физмате Московского университета и в школе ткачества в немецком Мюльгаузене, возглавив товарищество мануфактур «Иван Коновалов с сыном». Коновалов-младший славился либерализмом в отношении рабочих, строил для них комфортабельные общежития, ввел 9-часовой рабочий день. Общественная активность привела его к руководству хлопкового комитета при московской бирже, костромского комитета торговли и мануфактур, Российского взаимного страхового союза и т. п. В 1905 году Коновалов стоял у истоков торгово-промышленной партии, затем спонсировал многие либеральные периодические издания.
Яркой фигурой прогрессистов был и Михаил Терещенко, представитель династии украинских землевладельцев и сахарозаводчиков, располагавшей 150 тысячам десятин земли, сахарными, лесопильными, суконными производствами, винокурнями в Киеве с окрестностями, Подольской, Черниговской, Орловской и ряде других губерний. Поучившись у лучших экономистов Лейпцигского университета, он экстерном закончил юридический факультет Московского, где и преподавал, пока не подал в отставку в знак протеста против увольнения трех коллег. Меломан и театрал, он подался в дирекцию Императорских театров, дослужился до камер-юнкера, получил потомственное дворянство. В 26 лет Терещенко, этот «изящный монденный англоман» [641] (словами Александра Бенуа), имел состояние в 70 млн рублей, что равноценно состоянию современного долларового миллиардера, и был избран в IV Думу, где, оставаясь формально беспартийным, примкнул к фракции прогрессистов.
Организационно партия оформилась во время думских выборов 1912 года. Из 39 членов ее ЦК 29 были дворянами, а еще 9 — потомственными почетными гражданами. Платформа прогрессистов практически ничем не отличалась от программы кадетов, кроме, естественно, идей экспроприации экспроприаторов. На выборах новая партия получила 32 депутатских кресла, но вместе с примкнувшими их стало 48 — почти как у кадетов. У многих коллег-парламентариев новички вызвали некоторое снисходительное пренебрежение — ни то, ни се. «Партию прогрессистов в Думе называли пристанодержательницей, потому что в ней было всякого жита по лопате, и было все, что хотите, кроме определенной физиономии, — замечал Шидловский. — В нее входили лица, совершенно к политике не причастные, но желавшие быть причисленными к прогрессивным элементам; входили социалистически настроенные священники, которые по сану своему и по одежде не решались числиться в партиях, соответствующих их убеждениям; входило несколько лиц определенно правых убеждений, руководствовавшихся неизвестными никому соображениями, одним словом, — самые разнообразные элементы, неизвестно чем связанные» [642].
В марте-апреле 1914 года собрания в особняках Рябушинского и Коновалова пошли сплошной чередой, причем в них участвовали не только левые октябристы, прогрессисты и кадеты, но также народные социалисты и меньшевики. На этих встречах открыто заговорили о необходимости подготовки дворцового переворота, обсуждали состав будущего Временного правительства.
С началом войны оппозиционность и пацифизм либералов сменились страстным патриотизмом, они в полной мере поддержали цели войны, включая усиление российского влияния на Балканах, захват проливов, приращение территорий, коль скоро за победу в любом случае придется заплатить огромную цену. Кадеты и прогрессисты были в первых рядах создателей и руководителей Всероссийских Земского и Городского союзов.
Но уже в 1914 году появились противники союза с правительством. На заседании кадетского ЦК Родичев воскликнул: «Да неужели вы думаете, что с этими дураками можно победить» [643]. Во внутрипартийных дискуссиях все больше занимали темы, связанные с изменой и распутинщиной. «За счет царя с этого времени на первый план выдвинулась царица, — излагал Милюков свое видение внутриполитических раскладов. — …Двор замыкался в пределы апартаментов царицы и «маленького домика» верной, но глупой подруги царицы Анны Вырубовой. Над ними двумя царил Распутин, а около этого центрального светила группировались кружки проходимцев и аферистов, боровшихся за влияние на Распутина — и грызшихся между собой» [644]. Именно Милюков вновь вернется к идее формирования большой оппозиционной коалиции, которая обсуждалась еще до войны и найдет свое воплощение в созданном под его руководством Прогрессивном блоке, куда войдут и кадеты, и прогрессисты.
Но при этом Милюков оказался сам в тяжелом положении внутри собственной партии, где на него стали смотреть как на примиренца и ярого монархиста. Столичные охранные отделения, активно следившие в 1915 году за шедшими одна за другой кадетскими конференциями, констатировали размежевание партии на три противостоящих течения, причем Милюков занял «правую позицию, — как острят теперь кадеты, — «улнеправительственную». В чувстве юмора им действительно не откажешь, потому что позиция правого крыла в донесении спецслужб по итогам конференции в июне была передана следующим образом: «Задачи означенного течения депутат Государственной думы Милюков определяет стремлениями «совершить мирную революцию за спиною и с санкции самого правительства, усыпив бдительность правящих органов последнего внешними и чисто показными изъявлениями верноподданнического образа мысли кадет»». Второе течение, по тому же источнику, «протестует против сотрудничества кадет с правыми элементами и правительством, настаивает на необходимости разрыва думского блока с правыми депутатами, добивается выхода кадет из различных комиссий и совещаний по вопросам военного снабжения и требует выступлений в защиту положения евреев». Такую позицию занимали члены ЦК Некрасов, Кизеветтер, адвокат Мандельштам, настаивавшие также на максимальном сближении с трудовиками и социал-демократами. Наконец, третье течение исходило из необходимости «широкой работы в народных массах, на почве развивающегося ныне усиленного кооперативного движения, и допуском в своей тактике нелегальных приемов борьбы, как, например: выпуска нелегальной агитационной литературы, подготовки и организации различного рода бойкотов, демонстраций и даже забастовок» [645]. Сторонники уличных действий представляли в основном провинциальные города и земства.