Тень и Коготь
Глаза Доркас наполнились слезами. Она отвернулась, чтобы скрыть свою слабость, и я сказал:
– Он хлестнул по толпе аверном и, наверное, убил человек десять, да? А что было после?
– Он не просто хлестнул… После первых двух сам аверн метнулся к людям, словно змея. Те, кто был ужален листьями, умерли не сразу – закричали, некоторые бросились бежать, падали, поднимались и снова бежали, как слепые, сбивая с ног других. Наконец какой-то большой, сильный человек ударил гиппарха сзади, и еще подошла женщина с бракемаром – наверное, она вчера тоже с кем-то дралась. Она разрубила аверн – не сбоку, но вдоль стебля, расщепив его надвое. Тогда гиппарха схватили, и я услышала, как ее клинок зазвенел о его шлем. А ты просто стоял на месте, быть может, даже не понимая, что противник сбежал, а аверн медленно тянется к твоему лицу. Я вспомнила, как поступила та женщина, и ударила его твоим мечом. Меч поначалу был страшно тяжел, но после словно бы вовсе утратил вес, но когда я опустила его, удар, казалось, мог снести голову бизону. Только вот я забыла снять с него ножны… Но все же удар выбил из твоих рук аверн, и я увела тебя.
– Куда? – спросил я.
Доркас вздрогнула и макнула кусочек хлеба в миску с дымящимся супом.
– Не знаю. Мне было все равно. Просто – так хорошо было идти с тобой и знать, что я забочусь о тебе, как ты заботился обо мне перед тем, как мы сорвали аверн. Но наступила ночь, и я замерзла – ужасно замерзла. Я укутала тебя плащом поплотнее и застегнула его спереди, и ты, казалось, не мерз, потому я завернулась в твою накидку. Платье мое совсем развалилось…
– Помнишь, – сказал я, – там, в харчевне, я собирался купить тебе новое?
Она покачала головой, разжевывая хрустящую корочку.
– Знаешь, кажется, я давным-давно ничего не ела. Желудок очень болел – из-за этого я вчера вино и пила… А теперь стало лучше. До этого я даже не понимала, насколько ослабла. Но мне не хотелось нового платья. Носить его пришлось бы долго, и оно постоянно напоминало бы мне о вчерашнем дне. Давай лучше купим платье сегодня, если ты не передумал. Оно будет напоминать мне этот день – день, когда я думала, что ты умер, а оказалось, что с тобою все хорошо. Как бы там ни было, мы все же вернулись в город. Я надеялась отыскать какое-нибудь место, где можно было бы уложить тебя в постель, но вокруг были только большие особняки с террасами и балюстрадами. Тут к нам подъехали солдаты и спросили, не казнедей ли ты. Я не слышала раньше этого слова, но помнила, что ты рассказывал о себе, и сказала им, что ты палач, – солдаты всегда казались мне сродни палачам, и я была уверена, что они нам помогут. Они хотели было усадить тебя в седло, но ты не мог удержаться. Тогда они привязали несколько плащей между двух копий и уложили тебя на них, а концы копий вдели в стремена двух дестрие. Один предложил взять меня в седло, но я отказалась и всю дорогу шла рядом и говорила с тобой, только ты, кажется, не слышал.
Она допила суп.
– А теперь я тоже хочу тебя спросить. Когда я мылась там, за ширмами, то слышала, как вы с Агией шептались о какой-то записке. А потом ты разыскивал кого-то в харчевне. Расскажешь, что произошло?
– Почему же ты не спрашивала об этом прежде?
– Из-за Агии. Я не хотела, чтобы она узнала то, что удалось узнать тебе.
– Да ведь она вполне могла и сама додуматься до всего, до чего мог бы додуматься я. Я не слишком-то хорошо знал ее – честно говоря, я, кажется, тебя знаю гораздо лучше, – но все же понимаю: она гораздо сообразительнее меня.
Доркас покачала головой.
– Нет. Она из тех женщин, у которых прекрасно выходит придумывать загадки, но не разгадывать те, что придуманы не ими. Пожалуй, она мыслит… как бы это сказать… обиняками. И проследить ход ее мыслей не сможет никто. О таких женщинах говорят, будто они мыслят по-мужски, но на самом деле их мышление похоже на мужское еще меньше, чем мышление прочих женщин. Они просто мыслят не по-женски. Да, ход их мыслей тяжело проследить, но это вовсе не говорит об их сообразительности или же глубине ума.
Я рассказал о записке и о том, что в ней было написано, упомянув, что, хоть записка и была уничтожена, я скопировал ее на лист бумаги из харчевни и притом обнаружил, что бумага и чернила – те же самые.
– Значит, кто-то написал ее прямо там, – задумчиво проговорила Доркас. – Видимо, один из слуг – он назвал конюха по имени. Но что это все могло значить?
– Понятия не имею.
– Я могу догадаться, отчего ее положили именно на то место. Там, на этой кушетке, сначала сидела я. Ты не помнишь – официант, принесший поднос, поставил его на стол до того, как я ушла мыться, или после?
– Я помню абсолютно все, – сказал я. – Кроме прошлой ночи. Агия села в кресло, ты – на кушетку, а после я сел рядом с тобой. Я нес аверн, привязанный к жерди, и меч, и прежде чем сесть, положил жердь с аверном за кушетку. Затем пришла служанка с водой и полотенцами для тебя, потом она вышла и вернулась, принеся мне масло и ветошь…
– Ты, кажется, дал ей что-то, – заметила Доркас.
– Да, я дал ей орихальк, чтобы она принесла ширму. За эти деньги ей, наверное, приходится работать целую неделю… В общем, ты ушла мыться, а вскоре после этого харчевник привел официанта с подносом.
– Вот, значит, почему я ее не видела… Но официант, должно быть, понял, где я сижу, потому что свободных мест больше не было. Он оставил записку под подносом в надежде, что я найду ее, когда вернусь. Еще раз – с чего там начиналось?
– «Эта женщина была здесь раньше. Не верь ей».
– Значит, записка предназначалась мне. Будь она для тебя, там было бы определенное указание на меня или Агию. Хотя бы по цвету волос. Если б она была адресована Агии, ее положили бы на другой край стола – так, чтобы ее нашла она.
– Значит, ты напомнила кому-то его мать…
– Да.
На глазах Доркас снова выступили слезы.
– Но ты еще слишком молода, чтобы иметь ребенка, который в состоянии написать подобную записку.
– Не помню.
С этими словами она спрятала лицо в широких складках накидки.
XXIX
АгилОсмотрев меня и решив, что в лечении нужды нет, дежурный лекарь попросил нас покинуть лазарет – мой плащ и меч, как он выразился, «отрицательно влияли на прочих пациентов».
На противоположной стороне того здания, где я обедал с солдатами, нашлась лавочка с товарами, отвечавшими всем их надобностям. Среди поддельных драгоценностей и прочих безделок, какие солдаты обычно дарят своим возлюбленным, отыскалась там и женская одежда. Кошелек мой был сильно истощен ужином в харчевне «Утраченная Любовь», куда мы так и не вернулись, однако купить Доркас дзимарру я смог.
Неподалеку от лавки находился вход в Зал Правосудия, перед которым собралась толпа человек в сто. Завидев мой плащ цвета сажи, собравшиеся начали подталкивать друг друга локтями, указывая на меня, и мы вновь отступили во двор, полный дестрие. Там нас и разыскал бейлиф из Зала Правосудия – внушительного вида человек с высоким, белым, точно кувшин, лбом.