Тень и Коготь
Время от времени по глади задыхавшейся от водорослей воды мимо меня скользили лодки, и ветер приносил с собой скрип уключин и хлопанье парусов. На лодках победнее не было ни единого огонька, и выглядели они лишь немногим лучше обычного плавника, но несколько раз на глаза мне попались богатые таламегии с носовыми и кормовыми огнями. Эти, страшась нападения, держались по центру фарватера, подальше от берегов, однако пение гребцов далеко разносилось над водой:
Вдарь, братцы, вдарь!Теченье против нас,Вдарь, братцы, вдарь,Однако ж Бог за нас!Вдарь, братцы, вдарь!И ветер против нас,Вдарь, братцы, вдарь,Однако ж Бог за нас!И так далее. И даже когда огни удалялись более чем на лигу вверх по течению, песня, несомая ветром, все еще была слышна. Позже я увидел собственными глазами, как гребцы, завершая рефрен, делают мощный гребок, а на прочих строках поднимают весла для замаха и так гребут без отдыха стражу за стражей.
Я шел и шел. Мне уже чудилось, что вот-вот должен наступить новый день, и тут впереди показалась протянувшаяся от берега к берегу цепочка огней, явно не имевших ничего общего с лодками. Это был мост. После долгих блужданий впотьмах я поднялся на него по выщербленной лестнице – и тут же почувствовал себя актером на незнакомой, непривычной сцене.
Мост был ярко освещен – здесь было столь же светло, сколь темно внизу, на Бечевнике. Через каждые десять шагов стояли столбики со светильниками, а через каждую сотню – сторожевые башенки, и окна караулок сверкали в ночи, что твой праздничный фейерверк. По мостовой грохотали кареты с собственными фонариками, и почти каждый из толпившихся на мосту пешеходов нес с собою свет либо имел при себе мальчишку-факельщика. Бесчисленные торговцы наперебой расхваливали свои товары, разложенные на подвешенных к их шеям лотках, экстерны лопотали на своих грубых наречиях, нищие выставляли напоказ увечья, немилосердно терзали флажолеты и офиклеиды и украдкой щипали завернутых в тряпье младенцев, отчего те разражались громкими воплями.
Признаюсь, все это было ужасно интересно, и только воспитание не позволило мне остановиться посреди мостовой с разинутым ртом. Надвинув капюшон еще ниже и глядя прямо перед собою, я шел сквозь толпу, якобы не обращая ни на что особого внимания. Но тем не менее усталость вскоре как рукой сняло, а каждый шаг казался слишком широким – очень уж хотелось задержаться на мосту подольше.
В сторожевых башенках несли вахту не городские патрульные, но пельтасты с прозрачными щитами и в легких доспехах. Я почти добрался до западного берега, когда двое из них, выступив вперед, загородили мне путь сверкающими копьями.
– Ходить в такой одежде, как у тебя, – серьезное преступление. Если ты затеял пошутить, то рискуешь жизнью ради своей шутки.
– Я всего лишь следую уставу гильдии, к коей принадлежу, – отвечал я.
– То есть ты всерьез заявляешь, будто ты – казнедей? А это у тебя что, меч?
– Да, но я вовсе не казнедей. Я – подмастерье Ордена Взыскующих Истины и Покаяния.
Вокруг стало тихо. За несколько мгновений, понадобившихся стражам, чтобы задать вопрос и получить на него ответ, вокруг нас собралось около сотни человек, и я заметил, как второй пельтаст переглянулся с первым, точно говоря: «Он и вправду не шутит».
– Войди внутрь. Лохаг желает тебя видеть.
Указав на дверь, стражи пропустили меня вперед. Внутри башенка состояла лишь из одной комнатки со столом и несколькими стульями. Поднявшись наверх по узкой, истертой множеством тяжелых сапог лесенке, я увидел человека в кирасе, что-то писавшего за высокой конторкой. Караульные поднялись следом, и тот, что заговорил со мной первым, сказал:
– Вот, этот самый!
– Вижу, – ответил лохаг, не поднимая взгляда.
– Называет себя подмастерьем гильдии палачей.
Перо в руке начальника караула, до этого безостановочно бегавшее по бумаге, на миг замерло.
– Никогда не думал, что встречу такое где-либо, помимо страниц какой-нибудь книги, но все же возьму на себя смелость предположить, что он говорит чистую правду.
– Значит, мы должны отпустить его? – спросил солдат.
– Не сразу.
Лохаг отер перо, посыпал песком письмо, над которым трудился, и наконец-то поднял взгляд.
– Твои подчиненные, – заговорил я, – задержали меня, усомнившись в моем праве носить этот плащ.
– Они задержали тебя по моему приказу, а я отдал этот приказ потому, что ты, согласно донесениям с восточных постов, возмущаешь спокойствие. Если ты в самом деле из гильдии палачей – которую я, признаться, считал давным-давно расформированной, – то всю жизнь провел в… как это называется?
– В Башне Матачинов.
Он прищелкнул пальцами, точно происходящее одновременно и забавляло, и раздражало его.
– Я имею в виду то место, где находится ваша башня.
– Цитадель.
– Да, Старая Цитадель. Помнится мне, она где-то на востоке, у реки, чуть севернее квартала Мучительных Страстей. Еще кадетом меня водили туда взглянуть на Донжон. Часто ли тебе доводилось выходить в город?
– Даже очень, – ответил я, вспомнив о наших вылазках на реку.
– И в этой самой одежде?
Я покачал головой.
– Если уж не желаешь тратить слова, откинь хотя бы капюшон. Иначе я ничего не увижу, кроме кончика твоего носа. – Спрыгнув с табурета, лохаг подошел к окну, выходившему на мост. – Как по-твоему, сколько народу в Нессе?
– Понятия не имею.
– И я тоже, палач. И никто не имеет! Любая попытка сосчитать горожан неизменно заканчивалась провалом, как и любая попытка навести порядок в сборе налогов. Город растет и меняется еженощно, как меловые надписи на стенах. Посреди улиц, благодаря умникам, которым хватает смекалки воспользоваться темнотой, захватить кусок мостовой и объявить землю своей, вырастают дома – известно ли тебе это?! Экзультант Таларикан, чье безумие выражается в нездоровом интересе к ничтожнейшим из аспектов человеческой жизни, утверждает, будто два гросса тысяч – дважды по двенадцать дюжин тысяч человек – питаются единственно объедками, остающимися от прочих! Что в городе насчитывается десять тысяч бродячих акробатов, почти половина которых – женщины! Если бы даже мне было позволено делать вдох лишь тогда, когда какой-нибудь нищий сиганет с моста в реку, я жил бы вечно – город порождает и убивает людей много чаще, чем человек делает вдох! В такой тесноте спасает лишь общественное спокойствие. Возмущения спокойствия допускать нельзя, так как совладать со смутой нам не по силам. Понимаешь?
– Отчего же, есть еще такое понятие, как порядок. Но до тех пор, пока он достижим… в общем, я понимаю тебя.