Тень и Коготь

Последние ноты финального гимна смолкли, мастер Гюрло с мастером Палемоном в шитых золотом масках величаво покинули часовню, и старшие подмастерья подняли на плечи Дротта с Рохом, новоиспеченных подмастерьев, уже путавшихся в висящих на поясах ташках с принадлежностями для фейерверка, который должны были устраивать снаружи. К этому времени я взял себя в руки и даже успел разработать предварительный план действий.
Мы, ученики, прислуживали за праздничными столами, и специально для этого нам перед празднеством выдавалась относительно новая и чистая одежда. Сразу после того, как разорвалась последняя шутиха, а Башня Величия (ежегодный жест доброй воли) сотрясла небо из самого крупного калибра, я согнал своих подчиненных – уже (хотя мне, может быть, просто показалось) поглядывавших на меня с затаенной злобой – в дормиторий, закрыл дверь и задвинул ее койкой.
После меня самым старшим был Эата, с которым я, к счастью, был дружен достаточно, чтобы он ничего не заподозрил, прежде чем сопротивляться станет слишком поздно. Взяв его за горло, я раз пять приложил его головой о переборку, а после подсечкой сбил с ног.
– Ну, – спросил я, – будешь моим помощником? Отвечай!
Говорить он не мог и поэтому утвердительно кивнул.
– Хорошо. Я беру Тимона, а ты – следующего по силе.
За время, достаточное для сотни довольно быстрых вдохов-выдохов, ученики были приведены в подчинение. Прошло три недели, прежде чем кто-то осмелился выказать неповиновение, да и после мне ни с какими массовыми бунтами – ни с чем серьезнее попыток увильнуть от работы – столкнуться не довелось.

Капитанская должность подразумевала не только новые функции, но и личную свободу, какой я не пользовался никогда прежде. Именно я следил за тем, чтобы дежурным подмастерьям доставляли еду горячей, и командовал мальчишками, пыхтевшими под штабелями подносов, предназначенных для клиентов. Именно я расставлял своих подчиненных по местам в кухне и помогал им лучше усваивать уроки в классной комнате. Порой меня даже привлекали к гильдейским делам и посылали с письмами в отдаленные части Цитадели. Таким образом, я вскоре познакомился со всеми ее главными артериями и побывал во многих редко посещаемых местах – в зернохранилище с полными закромами и демоническими кошками; на выметенных ветром зубчатых стенах, возвышающихся над грязными, гнилыми трущобами; в огромном зале пинакотеки со сводчатым потолком, устланным коврами каменным полом и арками, ведущими в анфилады комнат, как и сам зал, увешанных бесчисленным множеством картин.
Многие из этих картин так потемнели от времени и копоти светильников, что я ничего не мог разобрать. Значение некоторых других было просто непонятно – кружащийся в танце человек, к плечам которого будто бы присосались длинные пиявки; женщина, безмолвно склонившаяся над посмертной маской, сжимая в руке кинжал с двумя лезвиями… Однажды, отшагав около лиги среди этих загадочных картин, я увидел старика, пристроившегося на верхней перекладине высокой стремянки. Хотел было спросить дорогу, но старик так увлекся работой, что я не решился беспокоить его.
На картине, которую он очищал от копоти, был изображен человек в доспехах на фоне пустынной земли, безоружный, сжимающий в руках древко странного, будто застывшего в воздухе знамени. В золотом забрале его шлема, глухом, без каких-либо прорезей для обзора или вентиляции, отражалось смертоносное солнце пустыни, а более ничего.
Этот воин из мертвого мира произвел на меня глубочайшее впечатление, хоть я и не мог бы сказать, что именно чувствовал, глядя на него. Отчего-то захотелось снять картину со стены и унести – нет, не в некрополь, но в один из тех горных лесов, образ коих, поэтизированный и извращенный (это я понимал уже в те времена), был в нем воплощен. Такому полотну следовало стоять среди деревьев, на мягкой, зеленой траве…
– …и все они сбежали, – сказал кто-то за моей спиной. – Добился своего этот Водал.
– А ты что здесь делаешь?! – зарычал другой голос.
Обернувшись, я увидел двоих армигеров, весьма – насколько хватило смелости – похожих одеждой на экзультантов.
– У меня дело к архивариусу, – ответил я, выставив напоказ конверт.
– Хорошо, – сказал армигер, первым заговоривший со мной. – Тебе известно, где расположены архивы?
– Я как раз собирался спросить, сьер.
– Если так, ты для доставки письма гонец неподходящий. Дай его сюда; я перешлю с пажом.
– Невозможно, сьер. У меня приказ.
– Оставь, Рашо, – вмешался другой армигер. – Не будь так строг к молодому человеку.
– Ты ведь не знаешь, кто он таков, верно?
– А ты знаешь?
Армигер по имени Рашо кивнул.
– Скажи-ка, гонец, откуда ты послан?
– Из Башни Матачинов. От мастера Гюрло к архивариусу.
Лицо другого армигера окаменело.
– Значит, ты – палач.
– Пока – всего лишь ученик, сьер.
– Тогда понятно, отчего моему другу хочется, чтобы ты убрался с глаз долой. Ступай по галерее и сверни в третью дверь направо. Пройдешь сотню шагов, поднимешься по лестнице на следующий этаж, а там иди к югу, до двустворчатой двери в конце коридора.
– Спасибо.
Я сделал было шаг в указанном направлении.
– Подожди. Если пойдешь сейчас, мы будем обязаны сопровождать тебя.
– Ну нет уж, – сказал Рашо. – Мне такого счастья не требуется.
Остановившись и опершись на перекладину стремянки, я подождал, пока они свернут за угол.
Точно один из тех бесплотных покровителей, что порой обращаются к нам во сне с облаков, старик заговорил:
– Значит, палач? Не бывал, не бывал у вас…
Из-за подслеповатых, близоруких глаз он здорово напоминал черепаху из тех, что мы порой ловили на отмелях Гьёлля – тем более что нос с подбородком тоже подходили как нельзя лучше.
– Желаю не попадать к нам и впредь, – вежливо ответил я.
– Теперь-то уже бояться нечего. Что вы можете сделать с таким стариком? Сердчишко остановится вмиг! – Бросив губку в ведро, он беззвучно прищелкнул пальцами. – Однако я знаю, где это. Где-то за Башней Ведьм, верно?
– Да, – подтвердил я, слегка удивившись тому, что ведьм знают лучше, чем нас.
– Так я и думал. Хотя о вас обычно не говорят. Ты зол на этих двоих армигеров, и я тебя понимаю. Но и ты должен их понять: они совсем как экзультанты, только все же не экзультанты. Боятся смерти, боятся боли, всего-то они боятся… Нелегкая у них жизнь.
– Так пусть покончат с ней, – сказал я. – Водал им охотно поможет. Они – всего лишь пережиток давно ушедших эпох. Какая от них теперь польза миру?
Старик склонил голову набок.
– Вот как? А какая польза для мира была от них прежде? Ты можешь сказать?
Я сознался, что не могу. Тогда он слез со стремянки вниз. Длинные – не меньше моей ноги – руки, скрюченные пальцы, бугрящиеся синеватыми венами, и морщинистая шея делали его очень похожим на состарившуюся обезьяну.