Н 2 (СИ)

Руки я мыл, стараясь не смотреть в зеркало, что бы не запаниковать, а потому, когда наклонил голову, заметил за спиной, как рыжий парень в белой рубашке, что пристраивался в очередь за нами, начал снимать меня на телефон. Причем старался делать это незаметно. Желание у него было простое: четко заснять все, что сейчас произойдет, чтобы шеф остался доволен. Ага…
— Скажите, Александр, вы уже, наверное, очень радуетесь, что вам попался я? — Он ядовито улыбнулся, выдавил очередную порцию жидкого мыла, вспенил его водой. — Думаете, что победа в кармане?
— Ничего я не думаю, — смутился я, потому что именно так и думал, несмотря на все предостережения Витаутыча.
— Да ладно вам, признайтесь, уверены в победе? — Голос его изменился. — Ну конечно, когда все схвачено, переживать не о чем,
Я опешил, переваривая услышанное. Он обвиняет меня в коррупции? В том, от чего как раз-таки страдает наш клуб? Вскипело негодование. Хотелось разразиться гневной тирадой, что все на самом деле с точностью до наоборот, но… Ким не хотел, чтобы я оправдывался. Он хотел меня спровоцировать и добиться дисквалификации.
Вспомнилась похожая история, правда, из футбола. Во время Кубка Америки чилиец Гонсало Хару ткнул уругвайца Эдинсона Кавани пальцем в задницу, за что получил по морде. Кавани дисквалифицировали. Лишившись одного из сильнейших игроков, сборная Уругвая проиграла.
— Выключите Гонсало Хару, товарищ Ким, — невозмутимо сказал я и принялся мыть руки, то и дело поглядывая как парень, стоявший позади Алексея в очереди, готовится снимать потасовку.
Возможно, в этом мире Гонсало Хару вообще нет в футболе, и этого инцидента тоже не было, но мои слова возымели действие — Ким завис, выпучив глаза. А потом, видимо, собрался повторить подвиг Гонсало, причем как положено — с мылом. Но я, сместившись в сторону, выставил блок и отбил его скользкую от мыла руку.
Тогда он стряхнул капли воды мне в лицо, забыв о манерах и приговаривая:
— Ты что несешь, глупый вьюнош? В той деревне, откуда ты прибыл, на человеческом языке говорят?
Голос у Кима звучал противно, как-то скрипуче, до вибрации в костях. Он продолжал сыпать оскорблениями, причем такими, словно пытался задавить интеллектом. Впрочем, интеллект у него самого был примитивный, заточенный на зубреж классиков и выдачу их мыслей за свои.
Когда ничего не сработало, он перешел на более общие оскорбления:
— Вся ваша мусарня продажная до мозга костей, кровососы на теле пролетариата!
Несмотря на то, что разум все понимал и требовал не реагировать, в юном теле возбурлили гормоны, требующие расправы над уродом — и не расти трава! Я стиснул зубы, сжал кулаки, а в груди снова вспыхнула звездным огнем точка — пока еще малюсенькая, меньше пылинки, но она разгоралась, от нее выстрелили многочисленные тончайшие паутинки неведомой мне силы, дублируя кровеносную систему…
Не в силах совладать с этой бурлящей во всем теле энергией, я попытался переключиться с хающего меня Кима на попытки объяснить происходящее: энергия проявляется, когда мне это нужно? Когда мне грозит опасность? Когда я чувствую несправедливость?
Мысли ускакали в разные стороны, все внимание перескочило на нелепого Мишу Кима, который топорно, но успешно пытался добиться своего — чтобы я его ударил.
Но ситуацию спас Алексей, схватил могучего карлика, развернул и топчущим под зад придал ему ускорение. Удар, куда Алексей вложил всю накопившуюся злость, был такой силы, что Ким, зацепив несколько человек, стоявших в очереди, вылетел в коридор.
Алексей выскочил следом. Донесся глухой удар и вскрик. Невольно я рассмеялся — так забавно выглядел полет, успокоился, и солнце внутри тоже.
Я шагнул к рыжему парню, снимавшему потасовку, и выхватил у него телефон. Это его ошеломило, он даже не стал возражать, особенно когда я сказал:
— Большое спасибо за фиксацию неспортивного поведения Михаила Кима. Судейская комиссия внимательно рассмотрит видеозапись.
Суровый мужчина, стоявший в очереди, обратился ко мне:
— Саша! Нерушимый! Я это, я все видел! Могу подтвердить, что имела место провокация!
 
— А ну отдай! — вдруг проснулся рыжий и попытался вернуть телефон.
Я выставил блок, парень зашипел, а мужчина взял его на удушающий, приговаривая:
— Остынь, шкура! Все видели, как ты пытался компромат вылепить!
Выбежав в коридор, я увидел, что Ким уже вскочил и принял стойку возбудившегося скорпиона. Напротив, опустив руки, стоял почему-то очень довольный собой Алексей. К месту потасовки стягивались зеваки, в том числе — телевизионщики, которых так и не впустили в зал для бокса.
— Нерушимый меня ударил! — жаловался Ким и искал оператора. — Нет чтобы в честном бою! Сзади! Требую дисквалификации! Меня все знают, я Миша Ким! На меня оказали давление! Повторяю, меня ударил Нерушимый!
— Спокойно, Миша, я Поддубный, а не Нерушимый, — тронув его за плечо, сказал Алексей. — Это я тебя пендаль под зад влепил, на меня и жалуйся.
Подумалось, что туалет — самое темное, мутное и опасное место турнира, где с людей слетают маски и бурлит… Страсти, в общем, бурлят.
К Киму подбежал крепкий лысый очкарик с глазами чуть навыкат. Оглядел поле боя и воскликнул:
— Михаил, что тут происходит?
Прочитав бейдж, я понял, что это директор завода «Олимпиец» — тот самый завод, который представляет Миша Ким. И тренер не просто так тут появился. Он должен был засвидетельствовать нападение на Кима, да не вышло.
— Я его ударил, — улыбнулся ему в лицо Алексей.
— Ты?! — Глаза лысого, увеличенные линзами очков, стали ее больше.
— А вы ожидали, что это буду не я? — задал встречный вопрос Алексей.
Из туалета вышел тот суровый мужик, что придушил второго засланца, указал на Кима и сказал:
— Вот этот коротышка провоцировал парней из «Динамо», я все видел.
— Этот динамовец меня избил! — пожаловался Ким, кивая на Алексея.
Тренер больше всего на свете хотел, чтобы избил Кима не Алексей, а я, но, как говорится, «если бы да кабы». Подойдя к Алексею, я сказал:
— Лех, спасибо, конечно, что вмешался, но зря. Я не собирался реагировать, а тебя теперь точно дисквалифицируют, Гришин постарается…
Он отмахнулся:
— Это мой последний турнир. Я так решил, и мне пофиг, как они меня накажут. Семья дороже, да и жена волнуется, что меня поломают. Беги, скоро начнутся бои. Витаутович сожрет. А я сам разберусь, не маленький.
Хищно улыбнувшись, он развернулся к тренеру, чтобы отражать нападки. Лишившийся телефона засланец тихо стоял в сторонке — видимо, старался скрыть свой провал.
Я подмигнул заметившей меня журналистке и побежал на арену. Причем бежал очень осторожно, опасаясь, что какая-нибудь гнида бросится мне под ноги, подставит подножку или схватит за причинное место. А может, войдя в сговор с сукой Гришиным, проломится пол под моими ногами.
  
Глава 17. Ясность — это одна из форм полного тумана
 
— Что опять стряслось? — спросил Витаутович, поглядывая на выход и выискивая Алексея.
— Стряслось. У Кима сотрясение задницы.
— Твою мать, Саня! Вы подрались? Ты в своем уме?! Ты, мать твою, задницей что ли притягиваешь приключения?
— Лев Витаутович…
— Шестьдесят лет Лев Витаутович! — зло рявкнул он. — Рассказывай!
Но злился тренер недолго: я последовательно рассказал о происшествии, показал запись на телефоне. Витаутович задумался, почесывая подбородок. Пока он перекидывал себе запись провокации, Олег неистовствовал:
— Суки, они так до конца матча будут издеваться? Куда Вавилов смотрит? Что у нас за служба такая, что каждая мразь норовит из закоулка тявкнуть в наш адрес?!
— Так, Олежа, ты не сравнивай несравнимое, — возразил Витаутович. — Это уже локальные неприятности, а не глобальные проблемы. Подсуживать могут, но не так открыто, как поначалу. Карта с провокацией разыграна, повторения можно не опасаться.