Мой любимый враг

– Да ничего не надо. Проехали.
– Правда? И ты на меня не обижаешься?
Мимо нас прошли две девчонки из девятого класса. Я проводила их взглядом, пока они не скрылись, и только тогда ответила:
– Не обижаюсь.
– А сходим куда-нибудь?
– Мне что-то не хочется...
– Ну, пожалуйста! Тань...
– Ну... давай хотя бы завтра? Я сегодня не выспала… – я осеклась, и в следующий миг мы оба прыснули, а затем и вовсе расхохотались в голос.
– Договорились, завтра. Ладно, пойду узнаю тогда, что там классная хотела сообщить, – просмеявшись, сказал Славка.
Но я и шагу не успела сделать, как он снова меня окликнул.
– Тань, а тебе этот новенький у ашек… ну, Рощин … он тебе правда понравился, да?
Надо же, Славка даже его фамилию запомнил с первого раза, а жаловался на плохую память.
– Нет, – расплылась я, не сдержав улыбку. – Неправда. Можешь выдохнуть, Гольц. Мне он не нравится.
– Ну ты же сама сказала, что он классный… что он красивый, стильный, ну и… сексуальный.
Гольц так мило покраснел, что мне его даже жалко стало.
– Да брось. Я таких, как этот Рощин, вообще на дух терпеть не могу.
Славка, просияв, рванул наверх, а я, теперь уже с легким сердцем и словно приклеенной дурацкой улыбочкой, спустилась ещё на один пролет и буквально нос к носу столкнулась с новеньким. Он мазнул по мне нечитаемым взглядом и прошёл мимо.
Улыбка тотчас сползла. Я запаниковала: господи, он слышал? Или нет? Хоть бы нет!
А даже если и слышал, старалась я себя успокоить, что тут такого? Ну, неловко, да. Но ничего ужасного в моих словах ведь не было. Сказала только, что терпеть не могу и всё. А это моё личное дело.
И всё равно – как же неудобно…
Стоп, а если он слышал Гольца? Что там Славка плёл? Красивый, стильный, сексуальный, кажется? Ой нет… Не дай бог. Пусть уж лучше он слышал, что я его терпеть не могу, чем всё это…
    
10
Самые опасные враги – это знаете кто? Бывшие друзья. Или, в моём случае, бывшие подруги. Потому что им известны все твои слабые места, куда можно ударить побольнее, и все твои самые стыдные тайны, которые можно растрепать.
И в том, и в другом я убедилась на собственной шкуре. Причём не раз.
На следующий день после того дурацкого ролика с храпом меня ждал сюрприз похлеще. Случилось то, чего до одури боялась тётя Валя.
– Ларионова, – выкрикнул со своего места Шлапаков, едва я переступила порог кабинета химии. – А что, правда, у тебя батя – зэк? Откинулся на днях, говорят. Ты же нам втирала, что он у тебя где-то служит…
– На границе, – подсказала Филимонова и презрительно скривилась.
Я от неожиданности замерла. Сердце ледяным камнем рухнуло вниз. Откуда этот придурок узнал? Господи, откуда?!
И тут до меня дошло. Зеленцова! Кто ещё мог это знать, кроме моей бывшей лучшей подруги?
Всё ещё в ступоре я перевела на неё потрясенный взгляд.
Она стояла рядом с учительским столом и тоже смотрела на меня иронично и надменно, готовая язвить и насмехаться в ответ на любую мою реплику. И весь класс тоже на меня уставился, как будто всем стало до смерти противно от моей лжи. Даже Славка Гольц… особенно Славка Гольц. Он смотрел на меня так, словно я вдруг превратилась в мерзкую жабу.
Правильно было бы окатить и его, и Зеленцову тонной ледяного презрения, а остальных – вообще проигнорировать, гордо пройти к своей парте и сесть как ни в чем не бывало. Но я так не умею. Я всегда всё принимаю близко к сердцу, закипаю моментально и теряю самообладание.
– Ну ты и сучка, – бросила я Зеленцовой в лицо.
– А ты – лживое трепло, – мстительно прошипела она и тут же едко добавила: – Видела вчера твоего папашу-пограничника. В «Экспрессе» скандалил с кассиршей. Она ему бутылку в долг не хотела продавать. Блин, он реально отжигал! Стращал всех, пальцы гнул, пока его охрана не выпнула на улицу, как пса. Хочешь полюбоваться? Я всё записала…
Пьяным отцом я и вчера вдоволь налюбовалась. Воочию. До сих пор как вспомню – так вздрогну.
– Засунь эту запись себе… сама знаешь куда, – огрызнулась я.
Прошла к своей парте, за которой уже две недели сижу в гордом одиночестве. С того дня, как Зеленцова отсела от меня к Бусыгиной.
Стыдно, конечно, что меня поймали на лжи. Стыдно, что все теперь знают про моего отца и таращатся на меня, как на прокаженную. Стыдно так, что лицо не просто покраснело, оно полыхало как в огне.
Ну да, врать плохо. А что я должна была говорить им, этим холеным и обласканным мальчикам и девочкам, когда пришла в их класс несколько лет назад? Они и без этого факта приняли меня в свой круг с большим скрипом. К тому же ещё и тётя Валя мне строго-настрого запретила говорить правду о себе. Да и права, оказывается, была тётя Валя – вон как всех перекосило от презрения.
Стыд жег, душил. От обиды хотелось плакать. А от злости на Зеленцову меня буквально разрывало изнутри. Подлая-подлая дрянь! И остальные тоже… можно подумать – все святые. А Гольц… слов нет просто…
– Ну, что уставились? – не выдержав, вскипела я, обращаясь ко всем и ни к кому. – Да, я соврала про отца. И что с того? Кто-то пострадал от этого? Кому-то сделалось плохо? Как будто вы тут все такие честные, ни разу никому не врали. Угу.
Большинство молча опустили глаза. Только не Филимонова, которая продолжала пялится на меня, насмешливо кривясь.
– Что, Филя, смотришь? – запальчиво спросила я. – Хочешь сказать, ты всегда говоришь правду и только правду и ничего кроме правды?
– Враньё вранью рознь. Класс я во всяком случае не дурила. И вообще не имею привычки пускать пыль в глаза, – ехидно процедила Филимонова.
– Ну да, прям афера века. А то, что ты пишешь сочинения за Паутова, а Паутов делает за тебя задания по информатике – это честно?
– Это взаимовыгодное сотрудничество.
– Расскажи об этом русичке. И информатичке.
Филимонова хмыкнула себе под нос и наконец заткнулась. Но меня уже понесло.
– Вас вообще никого не должно волновать, кто мой отец! – вскочив из-за парты, чеканила я. – Вас это никаким боком не касается. И нечего из себя корчить оскорбленное достоинство. Нет никакой вашей заслуги в том, что у вас предки – крутые бизнесмены, архитекторы, рестораторы… кто там ещё не знаю… и моей вины нет в том, что мой отец…
Я бросила случайный взгляд на Славку Гольца и осеклась. Он тоже на меня смотрел, смотрел как на говорящее чучело, и тут же отвернулся. Отвёл стыдливо глаза. Опять…
Просто дежа вю какое-то. И это было бы смешно, не будь оно так горько и обидно. Он снова меня не поддержал, предпочёл отгородиться. И это снова выбило меня из равновесия. Я на полуслове замолкла и тяжело опустилась на место. Предатель! Трус! Хотелось рухнуть ничком на парту и разрыдаться.