Мой любимый враг

Как-то я стащила булочку в магазине, сунула в карман и, трясясь от страха, выскочила на улицу. И тут же за углом ее съела торопливо и жадно, собрав губами каждую крошку с ладони. Ну а во второй раз попалась… Стыдно было и страшно. Ещё и в школе про это узнали.
Училка тогда пришла к маме с беседой, хорошо хоть попала на её крайне редкий «трезвый» день. Мама вдруг расчувствовалась. После ухода училки плакала, просила прощения, посыпала голову пеплом.
Я тоже плакала, клялась, что больше никогда красть не буду. Она пообещала, что новую жизнь начнет и с пьянками завяжет. Только я-то своё слово сдержала, а она…и недели не вытерпела.
Один раз я даже ушла из дома жить к своему однокласснику Боре Кудряшову. Он сам меня позвал.
Прожила у него до самого вечера. Потом вернулись с работы его родители и отвели меня домой, где как раз была в полном разгаре очередная попойка.
После этого они строго запретили Боре со мной дружить. И, наверное, поделились с другими родителями впечатлением, потому что вскоре со мной перестали дружить все. И ладно бы просто прекратили общаться, но нет, вчерашние подруги заявили: «Ты – плохая, грязная, заразная. Ты – дочка пьяницы. Не ходи с нами».
Осенью я пошла в третий класс в прошлогодней форме, которая за лето стала мне совсем короткой. Но другой не было. Вот уж натерпелась я тогда насмешек…
Впрочем, в этом целиком и полностью вина училки. Даже её имя-отчество вспоминать не хочу. Для меня она просто «училка» в самом негативном смысле.
Так вот она постоянно мне выговаривала прямо в классе: «Ларионова, пусть тебе уже купят новую форму! А то ходишь тут задницей сверкаешь!».
Мальчишки после ее слов на переменах подбегали ко мне и задирали подол с хохотом: «Покажи задницу! Сверкни задницей!».
А когда я ей жаловалась на них, она меня же ещё и обвиняла: «Что хотела – то и получила. Ходишь тут в обдергайке, крутишь задом перед мальчиками. Вот и не строй теперь из себя обиженную недотрогу».
Дура старая! Мне же всего девять было.
Но она вообще меня недолюбливала и вечно придиралась, особенно после той истории с булочкой. И когда у одноклассницы пропал телефон, она сразу обвинила меня. Мол, я уже на воровстве попадалась, значит, точно я. К тому же, отец в тюрьме, дурные гены, всё такое. На все мои заверения, что я к этому дурацкому телефону не прикасалась, она называла меня лгуньей. Воровкой и лгуньей.
Так и помню, как она цедила злобно: «Тебя, Ларионова, за руку поймают, ты и то скажешь, что рука не твоя».
Телефон одноклассницы так и не нашелся, меня терзали и училка, и ее родители, и завуч, и наша директриса: «Сознайся, а то хуже будет!».
Довели меня, сволочи, до истерики. Жаль, я тогда маленькая была, не знала, как за себя постоять.
Когда в классе устраивали праздники с чаепитием, она меня сразу выпроваживала домой.
«Твоя мать ни копейки не сдала. Почему кто-то должен угощать тебя за свой счет?».
Но настоящий кошмар начался в четвертом классе, когда я принесла вшей и заразила ими полкласса.
До конца года мальчишки дразнили меня сифой, инфекцией, бичихой. Допекали на переменах, тыкали в спину, плевались, прятали рюкзак, толкали. Чёрт! Почему я до сих пор это помню? Лучше бы забыла…
Училка тогда все мои слёзные жалобы пропускала мимо ушей, но сразу же встала на дыбы, когда я залепила в ответ одному из мальчишек по физиономии. Разоралась: «Хулиганка! Вся в отца. Яблоко от яблони…»
А потом я сломала однокласснику руку. Ненамеренно, просто случайно так вышло. Мальчишки выловили меня после уроков, затащили под лестницу. Двое – крепко держали меня за руки. Остальные окружили кольцом и посмеивались. Я дергалась, пыталась вырваться, шипела на них, обзывалась. Было панически страшно – что ещё удумали эти придурки?
– Ну, давай, – бросил кому-то Чернов. Я его в прежнем классе больше всех терпеть не могла. – Вперёд!
– Может, не надо? – хныкнул кто-то за его спиной.
– Как это не надо? Проиграл – значит, делай! Или ты мудозвон?
– Да он зас**л! – заявил кто-то из толпы.
– Давай, Пантелей! Целуй сифачку! – загалдели пацаны. И среди них мой бывший друг Боря Кудряшов.
Те, что стояли рядом с Черновым, устроили какую-то возню за его спиной, а затем вытолкнули вперед Пантелеева.
Пантелеев, самый щуплый и мелкий в классе, был, пожалуй, единственный, кто меня никогда не задирал и не обижал. И в тот момент он стоял в шаге и взирал на меня с ужасом.
– Ну же! Чего застыл? Целуй сифачку, тебе сказали! – Чернов толкнул Пантелеева вперед, тот повалился на меня. Пребольно впечатался лбом в мой нос – слава богу, не разбил.
Но в тот момент мой страх достиг пика и словно мощный поток, пробивший плотину, вырвался наружу. Не знаю, откуда взялись силы, но я вдруг вывернулась, растолкала мальчишек и убежала. А позже выяснилось, что Пантелеев, когда я и его отпихнула от себя, завалился вместе с остальными, да так неудачно, что сломал руку.
Что там началось! Училка орала как безумная, запугивала, угрожала, что меня не просто исключат из школы, а отправят в какой-то спецприемник… ой, да много всякой ерунды мне наговорила.
Собрание созвала, куда мама, конечно же, не явилась, зато пришли родители пацанов, изображавших из себя невинных жертв. Вот честное слово – как будто их подменили, настолько умело они прикинулись кроткими ангелочками.
В общем, лучше бы и я не ходила на то дурацкое собрание, нервы остались бы целее. А так – меня поставили у доски и отчитывали, стыдили хором, заставляли извиняться… фу, вспоминать не хочу.
Это сейчас я понимаю, что их собрание было дешевым фарсом, а училка… ну просто не имела никакого права так со мной обращаться. Её вообще на пушечный выстрел к детям подпускать нельзя. А тогда я по-настоящему боялась, что меня куда-то отправят, потому что извиняться я отказалась, а защитить меня было некому…
Разумеется, дальше их криков и пустых угроз дело не пошло, но как я тогда извелась! До сих пор помню ледяной ужас, который охватывал меня всякий раз, когда в нашу дверь кто-то звонил или стучал.
В пятом классе стало гораздо легче, хотя бы уже потому, что с нами больше не было Училки, а новая классная, Нина Тимофеевна, когда замечала насмешки пацанов, сразу их жестко пресекала. Ещё и на собрании как следует пропесочила родителей моих одноклассников. Так что вскоре издевки сошли на нет. А как-то раз я просидела в школьной библиотеке допоздна и, проходя по пустому коридору мимо учительской, нечаянно подслушала, как наша Нина Тимофеевна ругала Училку. Отчитывала как двоечницу! Из-за меня!
 
– Девочку, у которой и без того жизнь не сахар, в классе травили с вашего молчаливого одобрения! Вместо того, чтобы поддержать ребенка, вы своим невмешательством поощряли буллинг. Вам стыдно должно быть! И, чтоб вы знали, я этого так не оставлю.