В преддверии бури
Вот только не собиралась я так явно и громко заявлять о себе. Рано или поздно слухи о появившейся в Альтаре волшебнице докатятся и до Башен Кхарра. Вот там и зададутся вопросами, кто я такая и откуда взялась, перебирая списки дипломированных чародеев: выучеников Башен либо доморощенных, но не забывающих ежегодно платить немалую дань за грамоту на колдовство. А без грамоты этой, уж будь добр, колдовать-то не моги, а то длинные руки имперских магиков хоть в Альтар, а хоть и на дикий Шадор дотянутся, вмиг спеленают и пред светлые очи башенных магистров доставят; а там уж дознаватели выяснят, кто ты, откуда пришла да где выучилась: с их методами и всё, как есть расскажешь, и ещё присочинишь, лишь бы смилостивились заплечных дел мастера, пытки прекратили.
А потом самого-то незадачливого чародея, магистры (с императорского, само собой, дозволения), может, и помилуют даже — за «добровольную помощь дознанию и чистосердечное раскаяние», — коли императору, в лице магистров, на верность присягнёт да на благо Башен служить согласится; а вот выучившему его придётся совсем не сладко — ошейник противочародейский на шею накинут — и на дыбу его, в назидание всем, чтоб не смели поперёк Башен идти.
Нет, нельзя мне со своей магией никому на глаза попадаться, лучше уж так, как все, руками да ногами помахать, ежели невтерпёж станет.
С этими мыслями мы с Буяном угрюмо поплелись дальше в надежде, что попадется на пути какая-никакая деревенька, где можно будет на остатки денег снять комнатушку на ночь или хотя бы сеновал — уж жуть как надоело в холоде да грязи ночевать. Но поселение так и не встретилось.
Смеркалось, с хмурых небес посыпались первые снежинки. Мокрые, тающие ещё в полёте, они заползали за ворот плаща и ледяными каплями стекали по спине и шее, вымачивая одежду, изгоняя последние остатки хранимого ею тепла. Пора было устраиваться на ночлег — со вздохом, полным разочарования, я вынуждена была признаться себе, что сегодняшняя ночёвка под крышей, в тепле, так и останется мечтой.
Стоило мне только свернуть с дороги в сторону недалёкого леса, как сапоги тут же по щиколотку ушли в раскисшее грязевое месиво. Чертыхаясь и на все лады кляня и этот холодный северный край (есть, конечно, и севернее, и суровее, но сейчас признаваться в этом ох как не хотелось), и безлюдный большак, и царившее вдоль него абсолютнейшее запустение, я побрела в сторону темневшего шагах в пятидесяти впереди скального выхода; грязь чавкала, недовольная тем, что на каждом шаге мне удавалось отобрать у неё сапог, и радостно обхватывала его своими крепкими объятьями при следующем.
Борясь с нею и упирающимся конём, я кое-как добралась до камней. К моему удивлению, место оказалось весьма удобным: высокие, в два моих роста, валуны полукольцом окружали ровную каменную площадку, своими боками прикрывая её и от ветра, и от любопытного взгляда с дороги, буде такой откуда-нибудь появится; а кроме того, большая её часть оказалась ещё и накрыта, будто крышей, нависающими сверху широкими лапами растущей прямо среди валунов ели.
— Ну вот, а ты упрямился, — назидательно сказала я коню.
Буян, фыркнув, ткнулся холодным носом мне в плечо, подтолкнул вперёд — что встала-то, хозяйка, располагаться давай, не зря же с таким трудом сюда тащились.
Пока я рассёдлывала коня и ходила за лапником для подстилки и хворостом для костра, окончательно стемнело. Руки совсем закоченели, и костёр всё-таки пришлось разжигать при помощи магии — зато сложенные шалашиком ветки разгорелись сразу, от оранжевого пламени плеснула волна тепла, затекла под мокрый плащ, высушивая его. Я уселась на расстеленный лапник, негнущимися пальцами вытащила из сумки две последних лепёшки. Над плечом тут же зачмокали конские губы — Буян, не дожидаясь приглашения, потянулся к еде.
— Уговорил, наглый, — улыбнулась я, отдавая ему обе. — Но за это будешь меня сторожить всю ночь.
Конь всхрапнул, аппетитно похрустывая лепёшками, попытался выпросить ещё, но я оттолкнула его морду.
— Нет больше ничего, нет. Вот доберёмся до жилья, там и появится. А теперь спать давай.
С этими словами я улеглась на плащ, свернулась клубочком, накрывшись отороченным мехом краешком, и тотчас провалилась в тревожный сон.
Мне снились лица, смутно знакомые и в то же время чужие. И место — из ночной темноты, выхваченные неживым светом круглых фонарей на длинных чернёных ногах, виднеются добротные стены деревянных домов.
Поднявшийся ветер свистел меж ветвей и камней, врываясь в сон разрушительным штормом. Треск костра — и шторм вдруг становится огненным и голосом Атиаса поёт «Шалиф-ээ» на древнем певучем наречии.
Чмокает раскисшая грязь большака, свистит кнут, и возница зычными окриками подгоняет измученных быков, тянущих перегруженную телегу. Ему вторит другой голос, и я различаю обрывистые слова, доносимые ветром:
— Дава… Нужно… Не останавли… А там уж близ…
Сон и явь перемешивались меж собой в причудливый калейдоскоп образов, сказочных и настоящих, и я никак не могла разобрать, что есть что. Но в какой-то миг и они, тревожные и необъяснимые, поблекли, превратившись в чёрно-белые бесформенные тени, и я наконец-то погрузилась в спокойную, уютную дремоту.
* * *
К утру снег прекратился; ночной морозец прихватил жидкую грязь большака хрустящей коркой, и идти стало легче. Небо, казалось, набрякло ещё сильнее, в воздухе, несмотря на стужу, так и висела вчерашняя противная хмарь, и в её туманной пелене гулким эхом разносился вокруг цокот копыт идущего в поводу Буяна.
— Это ж нам что, так до самой Тамры голодными топать? — от безделья я размышляла вслух. — Хорошо ещё, дорога подмёрзла — а ежели опять растает?
Уставший конь даже не фыркнул в ответ, брёл, понурив голову, и переставлял ноги лишь потому, что повод тянул вперёд — брось я его, так конь в тот же миг встанет на месте.
— Не хочешь отвечать — ну и не надо. — надулась я.
Туманная утренняя дымка висела над дорогой, скрывая от взора всё, что было хотя бы немного дальше, чем в нескольких шагах.
— Будто в киселе идём, да? — не унималась я. — Видно шагов на двадцать, не более. А вот представь, Буян, идём мы такие, идём, а тут перед нами обрыв. Или скала? Что делать-то будем, как думаешь? Обходить или назад повернём?
Слова глухо тонули в мареве и в то же время разносились далеко окрест, умноженные эхом: они возвращались, искажённые до неприличия, и иногда я глупо хихикала, слыша, как меняется их смысл и звучание. Мои фантазии про обрыв и скалу возвращались ко мне далёкой руганью сразу нескольких голосов, а хихиканье — измождённым мычанием быков. И раздавались эти звуки всё ближе.
Поющие потеплели, согревая бёдра. В точности так же они нагрелись перед стычкой с бандой разбойников на имперском тракте, но тогда я не сразу поняла, в чем дело. Сейчас же, приноровившись уже к подсказкам волшебных вееров, насторожилась. И остановилась резко, точно налетев на невидимую стену.
— Слышишь? — прошептала я коню.