Любовь с чистого листа

— Хорошо.
Ох, это слово. Когда он произносит его своим низким голосом, я будто снова в его постели, а он надо мной. Пусть его родители и сестра сейчас всего этажом выше и коридором дальше, я беспокойно ерзаю, внезапно ощутив разом все его страстные, но мимолетные прикосновения за сегодня.
Взгляд Рида меняется — загорается знакомым огнем, — когда он смотрит на меня.
— Ты не войдешь? — спрашиваю я невинно. А веду себя совсем не невинно.
— Посмотрим.
— На что?
— На то, примешь ли ты крайне неудачное решение надеть пижаму моей сестры, — сухо произносит он, кивая в сторону аккуратно сложенного комплекта с шортами, который Кэди дала мне вместе с сумочкой различных туалетных принадлежностей.
— Правда? — Я тянусь к стопке и беру футболку. — Но этот тай-дай подходит к цвету моих глаз. Да вообще любых глаз.
Закрыв дверь, он приближается и осторожно забирает у меня футболку. Затем замирает, оглядывает стопку вещей и в одно мгновение сметает ее с кровати на пол, бросая сверху футболку. С открытым от изумления ртом я смотрю на пол, затем на него.
— Никогда не видела тебя с этой стороны, — поддразниваю его я. — Бунтарь, даже безумец. Кажется, ты меня соблазняешь.
Рид наклоняется ко мне, положив руки мне на бедра, и целует, как я люблю, на раз, два, три. Затем отстраняется, смотрит на меня, замечая, как участился мой пульс. На лице появляется хитрая несимметричная улыбка. Это его игривое лицо.
Снова ерзаю, сдвигая ноги.
— Наверное, все дело в том, что я нарушаю старое правило. Никаких девушек в своих комнатах.
— Половое созревание было для тебя пыткой, да? — говорю я и целую его в шею, посасывая кожу.
Он проводит пальцем по линии моего подбородка, и я откидываю голову, открывая шею его теплым поцелуям.
— Я все время тратил на математику.
Я мягко смеюсь, кладя руки ему на бока, и мы сливаемся в долгом сладком поцелуе. Губы Рида жадные, руки становятся все нетерпеливее. Он наваливается на меня, когда наши бедра соприкасаются и начинают двигаться в едином ритме, — и тут кровать предательски громко скрипит, да так, что покойники проснутся.
Я тут же замираю, будто притворяясь мертвой.
Игра окончена.
Рид хрипло стонет над моей шеей, напрягаясь всем телом от досады, а я с тихим смешком выдыхаю и глажу его по спине, отчаянно пытаясь игнорировать — и не тереться — кое-что твердое под джинсовой тканью между его ног, что все еще касается очень чувствительного места между моих. Я стараюсь умерить сбивчивое дыхание и ускорившийся ритм сердца, а он низким, хрипловатым и отчаянным голосом говорит:
— Боже, почему мы не дома?
Не успев успокоиться, я снова напряглась, руки на спине Рида на секунду замерли, а затем продолжили гладить, усмиряя мое потрясение от его слов.
«Почему мы не дома?» В городе.
Тело Рида тоже дрогнуло, видимо, от шока после произнесенных слов. От его ошибки назвать Нью-Йорк домом. Он тут же откатывается на спину сбоку от меня. Сантиметры между нами кажутся километрами, тем расстоянием, что мы проехали сегодня на машине, или тем, на какое Рид уедет в конце лета.
А потом он находит мою руку и переплетает наши пальцы.
Мы долго лежим в этом положении.
— Что сказал отец, — наконец произносит он, и я поворачиваю к нему голову, смотрю на его профиль.
— Рид, — я стараюсь говорить так же тихо, как он. — Ты был совсем юным.
— Но вырос. Иногда я задумываюсь об этом. Может, стоит попытаться снова. Когда все это… Когда я закончу дела на работе. Я скопил денег. Я могу позволить себе…попытаться.
— Преподавать? — спрашиваю я.
Он кивает.
— Думаю, у тебя бы отлично получилось. У тебя классные задумки. Ты…
— В Нью-Йорке, — перебивает он, и я, кажется, дергаюсь, невольно сжимая его руку. Никогда, никогда Рид даже не намекал ни на что подобное. Никогда Нью-Йорк в его словах не был вариантом жизни после лета. Тот факт, что он говорит об этом в родном доме, по которому так скучает, придает его словам огромный вес.
Я сглатываю.
— Ты ненавидишь Нью-Йорк, — говорю я.
— Он уже въелся в меня.
 
Не самый громкий комплимент, к тому же Рид уставился в потолок с сосредоточенным лицом, будто пытается решить невероятно сложную задачу. Будто на потолке полно чисел, а он ищет решение, которое невозможно найти.
Я тоже смотрю на пустую поверхность над головой. Вспоминаю прогулки с Ридом. Конечно, он немного расслабился. Все еще любит нью-йоркскую еду и, кажется, проникся симпатией к знакам и вывескам. Но в толпе он все еще стискивает челюсть, раздражается в самых громких и ярких местах города.
— Надо его полюбить, — говорю я осторожно, не смея надеяться. Не желая давить на него в этот раз. Только не с этой темой. — Если для тебя возможно любить Нью-Йорк, как люблю его я, то останься.
Представляю, как мои слова взлетают к месту на потолке, куда мы оба смотрим. В них очень легко что-то зашифровать. Все видно, все, что я не решаюсь сказать, о чем запрещаю себе думать.
«Я», «люблю», «тебя». «Останься».
Он поворачивает ко мне голову.
— Я люблю кое-что в нем, — отвечает он.
Я глубоко вдыхаю и отрываю взгляд от потолка, от своих выдуманных букв. Смотрю на него и вспоминаю: в баре он сказал, что не всегда говорит то, что думает.
Никто из нас не говорит. Никто не произносит того, о чем, я надеюсь, мы оба думаем, что написано в наших сердцах.
— Уже скоро, — говорю я.
Он снова кивает.
— И я не знаю, смогу ли остаться.
Ненадолго мы замолкаем, окруженные тишиной маленького городка, наши пальцы все еще сплетены. Кажется, я слышу метания Рида в уме. Чувствую, как он напрягается, пытаясь решить эту задачу.
Как входит в ступор.
— Рид, — шепчу я, потянув его за руку. — Сыграем в игру?
Он смотрит на меня. В его взгляде нотка грусти, но он улыбается.
— Я и так дважды обыграл тебя в карты, — отвечает он.
Я сползаю с кровати и встаю у ее изножия. Тяну его за руку, не встречая сопротивления. Он садится, теперь я лицом к нему, смотрю на него сверху вниз. Делаю шаг назад, снимаю футболку и кидаю ее к отвергнутой пижаме на полу. Потом бюстгальтер.
Рид смотрит на меня, дыхание его прерывается.
— Какие правила? — спрашивает он резким тоном.
Я расстегиваю пуговицу джинсов.
— Садись, — приказываю я, кивая на ковер.
Он встает и снимает рубашку.