Любовь с чистого листа
Как ни странно, он говорит:
— Ты проводишь связь между шрифтом и… — поворачивает свою чашку, — ощущением.
— Да, — выдыхаю я с облегчением и делаю глоток этого землистого чая. Мне тепло, но не от напитка, а от этого вечера, наших игр и этих мгновений. От понимания между нами или попытки понимания.
И тут Рид умудряется оборвать это тепло.
— Эйвери, — начинает он ровным голосом. — Теперь я понял, почему ты выбрала для нее тот стиль. Шрифт в нашей… в свадебной программе.
— А, — говорю я, пораженная. Рид невероятно прям. Иногда общаться с ним все равно что учить новый язык.
— Феи очень ей подходили. Она была… — Он замолкает, смотрит на мой блокнот. Он закрыт, хотя я не помню, когда это сделала. Держу правую ладонь на обложке, готовясь к чему-то неприятному.
— Нереальной в каком-то смысле, — заканчивает он. — Красивой и сильной. — Я могу только кивать. Он прав. Даже я так думаю, хотя едва с ней общалась.
Рид смотрит на меня, в его глазах виднеется грусть, но тут он замечает что-то и в моих. Его взгляд заострился, сам он выпрямился на стуле.
— Прошу прощения.
— Нет, — перебиваю я. — Это я должна…
Я затихаю, вжимая ладонь в обложку блокнота. Сомневаюсь, что еще открою его сегодня. Та «а», которую выбрал Рид, теперь не кажется такой неожиданностью. Будто он выбрал ее не потому, что хотел посмотреть, что у меня получится. А потому, что не перестает винить меня в произошедшем. В том, что я натворила. Что зашифровала в тех буквах.
Очень сложно выносить этот накал между нами. Башня, которую мы выстроили, вот-вот обрушится.
— Уже поздно, — говорит он, видимо, поняв то же самое.
Довольно поздно, думаю я. Киваю, но не начинаю собираться.
— Проводить тебя до метро? — Ох уж это его милое джентльменство. Знал бы он, насколько он сам неожиданный. Нереальный для Нью-Йорка.
Я улыбаюсь ему. Мой талант — эта притворная легкость общения, скрывающая то, что хранит блокнот у меня под рукой.
— Я погуляю немного. Потом вызову такси.
Он коротко кивает головой, но кажется, будто он разочарован.
— Надеюсь, ты… — Рид указывает на мой блокнот. — Надеюсь, у тебя все получится.
— Спасибо. — Чувствую себя, как эта башня: шатко и нестабильно. В голове мигает пиксельная, нерукописная надпись: «Игра окончена».
— Я весело провел время, — произносит он, как всегда, серьезно, и я поднимаю на него взгляд. Суровость черт его лица теперь кажется искренностью. Я надеюсь.
— И я тоже, — честно отзываюсь я, вспоминая фотографии в телефоне. Надпись «Игра окончена» постепенно удаляется.
— Может, еще как-нибудь поиграем.
Может, повторяю я, все еще ощущаю эту шаткость. Я просовываю палец меж страниц блокнота, чувствую борозды карандаша, на коже остаются следы графита.
Он уходит, не дождавшись ответа.
Глава 8— Да. Нет, погодите. Нет, наверное. Или… не знаю?
Ларк сидит рядом со мной и рассматривает листы бумаги с девятью вариантами моего леттеринга, который я чаще всего использую при работе с планерами и настенными календарями. Да, может быть, я и не показала ей самый-самый популярный стиль «кистью», но также может быть, что если я оформлю в нем хоть еще один проект, я переломаю себе пальцы — и куда же это меня приведет?
Никуда, вот куда.
Никуда — это и конечная точка нашей встречи, потому что у Ларк не получается ни решить, ни буквально объяснить, чего она хочет. Катализатором последних позывов экзистенциального ужаса стал вопрос, хочет ли она акценты черным цветом. Вторник, уже половина третьего, а сидим мы почти с полудня или, возможно, с Рождения Христова. Болящими от усталости глазами я смотрю на Лашель за прилавком. Время от времени она глядит на меня с сочувствующим выражением лица.
Во время моего визита к Ларк на прошлой неделе она казалась неуверенной, переживающей из-за мнения мужа, маленькой и потерянной в своем огромном таунхаусе. Отчасти поэтому я предложила встретиться сегодня в другом месте. К тому же подумала, что для нас обеих будет лучше, если первое обсуждение вариантов пройдет не перед пугающей пустотой стен, которые в недостатке мебели кажутся еще более пустыми.
Конечно же, отчасти я решила не встречаться в их доме, потому что там мог быть Кэмерон в своей ужасной шапочке и кожаных браслетах. Что, если бы он при мне начал рассуждать о своей нелюбви к ромкомам? Надо было предостеречь себя от искушения.
Сначала я предложила кафе, где обычно сижу с клиентами, но Ларк засомневалась. Я вспомнила, как она переживает за конфиденциальность, и убедила ее, что в задней части магазина нам «никто не помешает» смотреть варианты. Лашель ни разу не смотрела «Палатку принцессы» («Что значит парень-поэт с запасом сэндвичей?» — спросила она, когда я попыталась объяснить, с кем сегодня встречаюсь), и пока все идет довольно неплохо.
Разве что, ну… У меня уже ноги затекли. Я хотела уйти отсюда час назад. Думала, что в это время уже буду дома, работать над рисунками для «Счастье сбывается».
С субботнего вечера я нарисовала куда больше, чем за все недели работы над проектом. Игра, в которую мы с Ридом играли — как бы неловко она ни закончилась, — пробудила во мне что-то. Я придумала слово для каждой из пятнадцати букв наших имен, которые мы нашли: какой-нибудь месяц или день, а иногда банальные надписи из планеров и календарей, вроде «ЗАДАЧИ», «ЗАПОМНИТЬ», «СДЕЛАТЬ», «ДНИ РОЖДЕНИЯ». Наполнила их узорами и рисунками. Ни одно из них пока не подходит проекту, но мне кажется, я уже близко.
В воскресенье меня так поглотила работа, что я даже не слышала, чем в квартире занимается Сибби.
Выйдя наконец днем из комнаты, чтобы подкрепиться, я в шоке уставилась на ряд коробок в коридоре.
— Ой, — произнесла я, чуть не врезавшись в Сибби, когда та выходила из своей комнаты. — Я и не заметила, как…
Говорить было нечего, и я замолчала. Больно, ну конечно же это больно. Но не так, что становится сложно дышать или хочется запереться где-то и плакать. Я даже помогла ей после перекуса злаковым батончиком разобрать старый стеллаж из ДСП, который мы пару лет назад собрали за ужином из пиццы и переслащенного вина, а на заднем фоне играла музыка из телефона Сибби. В этот же раз мы трудились в тишине, взаимной сдержанности. Я подсказала ей завернуть некоторые полки в старые пляжные полотенца, которые она хранит под кроватью, и она сказала спасибо. Она спросила, хочу ли я взять ее прикроватную тумбочку, потому что в новой квартире она ей не понадобится, но я отказалась.
Затем я с нетерпением вернулась в свою комнату, чтобы продолжить работу.
А теперь ерзаю на стуле, скользя взглядом по страницам на столе. Не надо расстраиваться, ведь я сама согласилась на эту работу, и она нужна мне, особенно из-за всех этих коробок у меня в коридоре. Большинство моих клиентов заранее знают, чего хотят, или полностью доверяются мне. Но для Ларк это в новинку, как и Нью-Йорк, как и необходимость принимать решения за себя и своего мужа.