Стрижи

– Да ну тебя на фиг! Сам подумай: она видит тебя вечно одного, видит, как ты покупаешь по средам свои лук-порей и мандарины, и придумывает, как бы тебе помочь выбраться из подступающей депрессии, чтобы ты, не дай бог, не наложил на себя руки.
Тут Хромой так захохотал, что в баре не осталось ни одного лица, которое не повернулось бы в нашу сторону. Потом он совсем тихо добавил:
– Неужто ты решил, что нравишься ей? Брось, не выдумывай!
Меня как обухом по голове ударили.
8.
Амалия очень жалела свою сестру. Иногда, вдруг вспомнив про нее, говорила:
– Бедная Маргарита. – И часто трагическим тоном добавляла: – Кто знает, где она сейчас! – Или: – Как бы мне хотелось хоть чем-нибудь ей помочь!
Тем не менее была не слишком последовательна в своих чувствах. Случалось, после встречи или телефонного разговора с сестрой Амалия кипела от возмущения и ругала ту на чем свет стоит: «Горбатого только могила исправит», «Таких, как она, надо под замок сажать», «Она воображает, будто на меня деньги с неба сыплются».
В доме тестя и тещи имя Маргариты практически не произносилось, во всяком случае при нас, но если кто-то во время обеда или после него упоминал ее, делалось это, как правило, не без яда. Я молчал. Мне не было никакого дела до того, что эта неблагодарная никогда им не звонит – даже на Рождество! – что ее совершенно не волнует здоровье родителей, что она невесть где пропадает и, не исключено, совершает невесть какие преступления, нанося тяжелейшую обиду Господу Богу и позоря честь семьи. Амалия не желала противоречить отцу с матерью и только привычно кивала, а порой даже что-то вставляла в нужном месте – сестре в осуждение.
Маргарита была девушкой общительной и неуемной. А к тому же очень красивой. О ее уме и хорошем вкусе говорит и то, что она не смогла выдержать гнетущей атмосферы, которая царила в их доме. Насколько мне известно, Маргарита очень неплохо рисовала, играла на гитаре, делала удачные фотографии, в школе получала отличные оценки – короче, имела на руках все козыри, чтобы стать победительницей. Не получилось. Когда ей исполнилось восемнадцать, Маргарита решила начать новую жизнь – без средств к существованию, понадеявшись, вероятно, на свою счастливую звезду или на силу своего характера. Поступила в университет, но бросила учебу, так как не могла ее оплачивать или потому (мне трудно судить, что там было причиной, а что следствием), что судьба швырнула ее на дно пропасти, куда в ту пору сбрасывала многих молодых людей. Я имею в виду героин. И не только героин, а также пьянство и тому подобное.
Амалии было четырнадцать, когда сестра ушла из дома. И она уверена, что тоже ушла бы, если бы была старшей. Зато дурной пример Маргариты показал Амалии, что повторять ошибки сестры не стоит. И она сделала вид, будто покоряется воле отца с матерью. Эта хитрость помогла ей получить титул любимой дочери, что, с другой стороны, было легко, поскольку соперницы у нее не осталось. У их твердолобых родителей не хватило бы воображения заподозрить, что вроде бы образцовая младшая дочь потеряла девственность задолго до вступления в брак, что она втихаря веселилась и брала от жизни все что можно, что в конце концов она не захочет венчаться в церкви, что она станет убежденной лесбиянкой и что ни один священник никогда не совершит над Никитой обряд крещения.
– Если мой отец спросит, за кого ты голосовал, скажи, что за Народную партию.
А на самом деле мы с ней отдавали свои голоса левым.
Искусство лицемерия было освоено нами великолепно, хотя никто нас ему не учил. Иногда вечером, вернувшись домой, я со стыдом смотрел на свое отражение в зеркале. Притворство, лукавство, хитрые уловки, которыми мы пользовались и в наших с Амалией отношениях, часто спасали нас от ссор или смягчали их, что в общем и целом обеспечивало нам удобное существование, хотя в обмен мы не совершали никаких значительных или героических поступков, поскольку ничем не желали рисковать и в нас не было ни капли искренности, а из каждой нашей поры сочилась трусость. Я могу припомнить сколько угодно семейных сцен, когда мы с милым цинизмом, произнося омерзительно лживые слова, изображали, будто все еще любим друг друга. Сейчас меня тошнит от одной только мысли об этом.
9.
Мы вышли после спектакля из Испанского театра. У Амалии был уже большой живот – как и положено на восьмом месяце беременности. Какая-то грязная на вид женщина с беззубым ртом приставала к зрителям, покидавшим театр, и просила у них «деньжонок». Многие отшатывались, лишь бы не касаться нищенки. Пока мы сообразили, что да как, она с протянутой рукой оказалась прямо перед нами. Амалия шепотом велела мне подождать ее в центре площади. По необычному тону жены я понял, что сейчас не время задавать вопросы. Отойдя на некоторое расстояние, я обернулся и увидел, как Амалия вынула что-то из сумки и дала женщине.
Она далеко не сразу присоединилась ко мне. Достаточно было увидеть ее влажные глаза, чтобы догадаться, с кем она там стояла. Я взял жену за плечо, и мы молча спустились до Пуэрта-дель-Соль. Там Амалия немного пришла в себя, и я спросил, не сестру ли она встретила у театра. Амалия лишь печально кивнула.
Потом рассказала, что Маргарита грубо с ней разговаривала, не стесняясь окружающих. Досталось и мне, хотя мы не были знакомы. Ее разозлило, что Амалия не сообщила ей о своей беременности.
– Но ведь я даже не знаю, где ты живешь.
Амалия дала сестре немного денег, но и это не задобрило Маргариту. Она не только не поблагодарила Амалию, но еще больше разбушевалась и обвиняла ее во всех смертных грехах, так что какой-то мужчина вмешался, решив, что уличная сумасшедшая вот-вот на нее нападет.
Прошло около года. И однажды Маргарита совершенно неожиданно заявилась к нам домой. Никита спал в своей комнате, а Амалия дежурила на радио у себя в редакции.
И как раз в тот момент, когда младенец наконец перестал орать и я собрался соснуть на диване, раздался звонок. В домофон я услышал сбивчивый женский голос. Женщина не назвала себя. Но этого и не требовалось. Я мгновенно сообразил, кто к нам пришел. «Дома ли Амалия?» Я ответил, что нет. Она мне не поверила и с издевкой спросила: может, я служу в этом доме мажордомом и мне приказали врать? Собственная шутка Маргариту развеселила, и она хрипло засмеялась, словно смех шел из горла отъявленной курильщицы. Я бы с удовольствием послал ее куда подальше, но это наверняка обернулось бы потом ссорой с Амалией. Маргарита по-прежнему оставалась для меня человеком чужим – всего лишь именем, которое изредка всплывало в разговорах. На самом деле никогда до того, как она нажала кнопку домофона, мы с ней не обменялись ни словом. Я ответил довольно резко:
– А что ты, собственно, имеешь против мажордомов?
После этого она повела себя тише, и голос ее даже помягчел. Можно ли зайти к нам, чтобы принять душ?
– Поднимайся…
Она была тощей как скелет, и пахло от нее ужасно. Она ничего не спросила про ребенка, и это меня обрадовало, так как мне совсем не хотелось, чтобы такая грязная и вонючая баба подходила к кроватке Никиты. К тому же она могла его разбудить.