Стрижи

Тони – моему сокровищу, моей любви и моему философу.
Много раз целую
Агеда
 
Апрель
1.
Квартира Агеды была до такой степени забита коробками, сумками и всяким барахлом, что нам с ней пришлось сесть на кухне. Там, в углу, рядом с ведром и шваброй, для толстого пса были поставлены две миски – одна с водой, другая с кусочками сухого корма. Испугавшись, как бы Пепа не соблазнилась его едой, он быстро все проглотил.
На столе я увидел приборы для трех человек, а сбоку – свою фарфоровую вазу с одинокой грушей на дне. Агеда повела себя более радушно, чем ее пес, и спросила, не хочу ли я поужинать. Я ответил, что нет, не хочу, и вообще заглянул к ней ненадолго. Выпить чего-нибудь я тоже отказался. До кухни доносился звук работающего фена. Агеда вернулась к тому, чем занималась до моего прихода. Поставила на газовую плиту сковороду, налила туда масла и собралась жарить баклажаны. Обваляв в муке, подхватывала кружок вилкой, обмакивала во взбитое яйцо и опускала на сковороду. Как я заметил, бинт с руки она уже сняла. Мне было приятнее смотреть на ее ступни, пусть и с почерневшими подошвами, чем на заметные швы на тыльной стороне ладони.
На второй конфорке вовсю кипел суп. Я чуть не сказал Агеде, что надо бы убавить огонь, накрыть кастрюлю крышкой и открыть окно, чтобы дать выход пару и дыму от жарки, но решил не лезть, куда меня не просят. Я все больше жалел, что явился сюда. Удобнее было бы дождаться очередной встречи на улице и там спокойно, без свидетелей обсудить все, что мне хотелось обсудить. Я пришел всего пять минут назад, не больше, и уже придумывал повод, как бы поскорее распрощаться.
Я извинился за то, что вторгся в ее дом без предупреждения. Агеда вяло замахала руками, давая понять, что такие формальности между нами ни к чему. Я объяснил ей, что ее адрес получил от Хромого, которого, разумеется, назвал его настоящим именем, а не прозвищем. Больше мне Агеда ничего сказать не дала и в самых дружеских выражениях принялась благодарить за то, что я пришел, не важно, предупредив ее заранее или нет, потому что двери ее дома всегда и в любое время открыты для всех, а значит, и для меня тоже.
Потом, понизив голос, она сообщила, что Белен и маленькая Лорена живут у нее уже четыре дня, не решаясь выйти на улицу, так как боятся, что их увидит человек, от которого они убежали. Я спросил, знакома ли с ним сама Агеда.
– Нет, не имела такого неудовольствия.
Воспользовавшись тем, что их обидчик и мучитель ушел на работу, Белен осуществила план бегства, разработанный с помощью некоторых соседей. Эти добрые люди вытащили из дому вещи, упакованные в коробки и сумки. А вот Агеда, женщина с воистину золотым сердцем, предоставила матери с дочерью тайное убежище. Обе приехали к ней, дрожа от страха, и поживут здесь, пока не придумают, как решить эту проблему. Помощники у них найдутся.
– А почему эта твоя Белен не заявила в полицию?
– Она боится за свою жизнь.
Болтая без умолку, Агеда снова и весьма настойчиво пригласила меня поужинать с ними, но я опять поблагодарил и отказался. Во время обмена нашими «останься, поужинай» и «я и вправду не могу» на кухню вошла Белен с дочкой.
– Дамы и господа, перед вами самая чистая девочка в мире!
Агеда захлопала в ладоши, и я, чтобы не скатиться до отвратительной роли зануды и брюзги, последовал ее примеру.
Белен и Лорена по-прежнему ходили босиком, что выглядело обычаем этого дома. Девочка была в пижаме, волосы у нее высохли. Они явно пришли ужинать, поэтому я встал, чтобы уступить одной из них свое место. Агеда тут же пояснила: – Я уже рассказала Тони, почему вы тут.
Белен улыбнулась, услышав мое имя. Она повернулась к дочке и весело сказала:
– Слышала? Этого сеньора зовут так же, как собаку Агеды.
А моя приятельница, едва сдерживая смех, поспешила сообщить, что речь идет о чистом совпадении.
– Мы с Тони когда-то были добрыми друзьями и вот теперь, много лет спустя, снова встретились.
Я пробыл на кухне еще какое-то время – главным образом потому, что Лорене хотелось непременно погладить Пепу. И как только Агеда начала разливать суп, стал прощаться, но прежде приласкал девочку и пожелал женщинам всего хорошего. Я пробыл у Агеды полчаса, но так и не коснулся дела, которое привело меня к ней.
По дороге домой я увидел шесть из семи своих книг на прежних местах – там, куда их положил. Не было только второго тома Гёте, оставленного в пасти дракона в Ла-Элипе. Из шести этих книг часть я перенес туда, где людям будет проще их заметить.
2.
Папа бил нашу маму. Не очень часто, не смертным боем и не при нас – за редкими исключениями. Якобы она заставляла его делать то, чего он делать не хотел. И в таких случаях отец разговаривал с ней как с нашкодившей девчонкой, а не как со взрослой женщиной, и я смотрел на маму не как на маму, а скорее как на сестру, которой пришлось разделять со мной и Раулито нашу незавидную участь. Правда, она умела тем или иным способом отомстить мужу за побои и оскорбления, но так, чтобы он этого не заметил.
Сам я к лупцовке настолько привык, что не видел в том, что сегодня называется домашним насилием, ничего достойного осуждения. Даже само слово «насилие» звучит, на мой слух, слишком казенно и слишком громко для такой обычной вещи. Папа бил нашу маму. Папа с мамой били меня, и мама даже чаще, чем папа. Папа, мама и я били Раулито, который заслужил это уже только тем, что родился последним. В ходу у нас были вполне домашние оплеухи, которые, естественно, причиняли боль и унижали, но не оставляли синяков, и мы их не очень боялись. Дикого битья вроде того, что терпела от варвара мужа женщина, пригретая Агедой, я никогда не знал. Мы с братом не испытали на себе ни отцовского ремня, ни палки, ни материнского тапка. В школе, где я учился, учителя тоже могли ударить ученика – и родители это одобряли. Мы, дети, воспринимали полученную на уроке затрещину как часть педагогических методов, действовавших в ту эпоху. Затрещины нам давали ради нашего же блага. Так нам говорили, и мы в это верили, и если бы нас приучили благодарить за каждую, мы бы это без малейших протестов делали, то есть целовали бы, если нужно, руку нашим драчливым благодетелям.
У меня есть все основания полагать, что в нашей семье по сравнению с другими битья было меньше. Могли пройти целые недели без того, чтобы в доме раздался звук оплеухи. Я хорошо помню истории, услышанные от школьных товарищей или соседских ребят, и они до сих пор приводят меня в ужас.
Я хотел бы понять, за что на самом деле папа бил маму. Если бы он не умер так рано, я бы задал ему этот вопрос, но только чтобы наши глаза были на одном уровне и когда я перестал бы зависеть от него в денежном плане. Теперь же я могу лишь плутать в догадках. Он хотел полностью подчинить себе супругу? Это не кажется мне достаточным основанием, ведь прийти к такому результату можно было и мирным путем. В интеллектуальном плане она безоговорочно уступала ему первенство, и если дело не касалось домашних проблем, старалась не вступать с ним в споры, поскольку была обречена на поражение. Когда речь шла о принятии важных решений, папа вел себя как абсолютный монарх и самовластно распоряжался нашим семейным имуществом. Но если жена и не думала оспаривать его власть, то какого черта он распускал руки? Ради поддержания чувства собственного достоинства? Чтобы затушевать личные неудачи и одновременно доказать себе, что он остается вождем племени? Сомневаюсь. По-моему, если он позволял себе иногда поднимать на маму руку, то только потому, что находил в этом еще и своего рода удовольствие.