Ярмарка коррупции
– Да, было бы чертовски хорошо это знать. – Он рассмеялся. – Мне кажется, сударь, вы бы скорее выбрали в парламент гуся, а не меня.
– Думаю, вы не ошибаетесь, – сказал мистер Догмилл, который приближался к нам, расталкивая всех на своем пути. – Я слышал, мистер Эванс – сторонник тори. Это делает странным его визит ко мне домой, а его появление здесь выглядит еще более странно.
– В газетах было написано, мистер Догмилл, что на это событие приглашались все желающие.
– Тем не менее всем понятно, что подобные события предназначены для избирателей, а точнее, для избирателей, поддерживающих определенную партию. По крайней мере, так принято на цивилизованных территориях его величества. Короче говоря, ваше присутствие, сэр, здесь нежелательно.
– Право! – сказал Хертком. – Мне нравится мистер Эванс. Не хотелось бы, чтобы он покинул нас в расстроенных чувствах.
Догмилл пробормотал что-то себе под нос, не обращая внимания на кандидата. Вместо этого он повернулся ко мне:
– Повторяю, сударь, я не понимаю, что вам здесь нужно, если только вы не пришли сюда шпионить.
– Событие, о котором можно узнать из газет, не требует шпионов, – сказал я. – Я слышал о жестоких играх с использованием животных, но ни разу ни одной не видел и хотел увидеть собственными глазами, насколько низко может пасть праздный ум.
– Полагаю, у вас в Вест-Индии нет кровавого спорта. Я понятия не имел, и меня мало интересовало, есть или нет кровавый спорт в Вест-Индии.
– У нас там и без того хватает проблем, и нам не требуется дополнительная жестокость для развлечений.
– Думаю, немного развлечений может сгладить жестокость. Нет ничего приятнее, чем наблюдать за схваткой двух зверей. И для меня получаемое удовольствие важнее, чем мучения зверя.
– Мне кажется прискорбным, – сказал я, – мучить живое существо только потому, что кто-то назвал это спортом.
– Если бы вам, тори, дать власть, – сказал Догмилл, – то церковные суды осудили бы нас за наши развлечения.
– Если развлечение следует осудить, – сказал я, вполне довольный своей находчивостью, – не имеет значения, делает это религиозный или светский суд. Не вижу ничего плохого в том, что аморальное поведение судится институтом, который помогает нам быть нравственными людьми.
– Только глупец или тори может осуждать развлечения за аморальность.
– Это зависит от развлечения, – сказал я. – Мне кажется, это глупость – поощрять любое поведение вне зависимости от того, сколько страданий оно вызывает, лишь потому, что кто-то где-то считает его приятным.
Думаю, Догмилл не удовлетворился бы одним презрением в ответ на мое замечание, если бы свидетельницей нашего разговора не стала дама с симпатичными золотистыми локонами, выбивающимися из-под широкополой шляпы, щедро украшенной перьями. Она окинула изучающим взглядом меня, а потом моего соперника. Затем обмахнула себя веером, оттягивая время и разжигая наше любопытство по поводу того, что она собиралась нам сказать.
– Признаюсь, – сказала она Догмиллу, – я должна согласиться с этим джентльменом. Я считаю подобные увеселения ужасающе бесчеловечными. Бедное создание, вынести столько страданий, прежде чем умереть!
Лицо Догмилла стало пунцовым, и было видно, что он невероятно смущен. У меня не было полной уверенности, что человек такой физической силы и темперамента может снести подобное словесное оскорбление, тем более что его роль доверенного лица кандидата не позволяла ему предпринять в отношении меня более решительные меры. Именно по этой причине я решил не останавливаться.
– Вас, безусловно, отличает незаурядный ум, – сказал я, поклонившись, – раз вы понимаете низость данного развлечения. Надеюсь, вы разделяете мои опасения.
Она улыбнулась мне:
– Я их действительно разделяю, сэр.
– Мне хотелось бы, чтобы вы знали, что мистер Гриффин Мелбери тоже разделяет мои опасения, – прибавил я, рассчитывая, что мои слова еще больше разозлят Догмилла.
Мой расчет оправдался.
– Сударь, – сказал он мне. – Следуйте за мной.
Как джентльмен я должен был согласиться, отказаться значило взбесить его еще больше. Естественно, я отказался.
– Я бы предпочитал обсуждать эти вопросы здесь, – сказал я. – Не вижу причин, по которым вопросы обращения с гусями нельзя было бы обсуждать публично. Это ведь не вопросы любви или денег, которые требуют уединения.
Догмилл остолбенел от изумления. Не думаю, что кто-то хоть раз в жизни дразнил его подобным образом.
– Сударь, я желаю говорить с вами наедине.
– А я желаю говорить с вами на публике. Ума не приложу, что делать, поскольку наши желания совершенно противоположны. Может быть, положение частичного уединения удовлетворит нас обоих.
Дама с золотистыми локонами прыснула со смеху, и для Догмилла это было подобно удару ножом в спину. Думаю, если бы на ее месте был мужчина, то Догмилл, невзирая на его обязанности на этом светском мероприятии, ударил бы ее по лицу не колеблясь.
– Мистер Эванс, – наконец вымолвил он, – это собрание сторонников мистера Херткома. Поскольку вы таковым не являетесь и к тому же проявили грубость, агитируя за тори, я прошу вас удалиться.
– Я не сторонник вигов, но мне чрезвычайно симпатичен мистер Хертком, и я поддерживаю его от всего сердца во всех его других начинаниях. Что касается лестных слов, сказанных мной в адрес кандидата тори, я не вижу в этом ничего предосудительного. Точно так же, посещая одно из мероприятий мистера Мелбери, я не колеблясь могу сказать, насколько приятным нахожу мистера Херткома.
Хертком улыбнулся и чуть было не поклонился мне, но потом передумал. Он понял, что больше не может поддерживать меня открыто.
– Я слышал, – продолжил я, – что вы чрезвычайно несдержанный человек. Кроме того, я сам видел, как вы варварски вели себя по отношению к своему слуге. Всем известно, насколько вы недобры к бедным и нуждающимся. Теперь я вижу, что вы недобры к животным, что, вероятно, даже еще хуже, поскольку они не могут сами выбрать свой жизненный путь. Глядя на нищего, невольно задаешься вопросом, насколько он сам виноват в том, что его жизнь не сложилась более благополучно. Но разве бедная птица могла сделать выбор, который привел ее к столь ужасающему концу?
– Никто, – вымолвил Догмилл охрипшим от гнева голосом, – никогда не говорил со мной так.
– Не могу отвечать за то, что делали или не делали другие, – спокойно сказал я. – Могу лишь отвечать за себя. Мне было бы стыдно называться тори и англичанином, если бы я смолчал при виде подобного поведения.
Лицо Догмилла приобрело все немыслимые оттенки красного цвета. Он сжал кулаки и топнул ногой. Вокруг нас собралась толпа, словно мы были боксерами в поединке, и я полагал, что такой исход был вполне вероятен.
– Кто вас сюда позвал? – наконец спросил он. – По чьему приглашению вы прибыли сюда, чтобы испортить наше развлечение? Кто-нибудь спрашивал ваше мнение насчет обращения со скотом? Мне не приходилось еще иметь дело с подобной невоспитанностью, и я полагаю, ваши высказывания выдают ваше деревенское невежество. Если бы кто-то посмел разговаривать со мной в подобной манере, то, не будь я доверенным лицом в важной избирательной кампании, я бы не колеблясь поступил с ним так, как он этого заслуживает. Но я раскусил ваш план. Вы явились сюда, чтобы спровоцировать меня, чтобы газетам тори было о чем написать. Я не дам им такого повода.
Я посмотрел на мистера Догмилла, на собравшихся и снова на Догмилла.
– Вы очень разгорячены, – сказал я спокойно. – Я полагал, мы с вами просто беседовали, но теперь вижу, что вы оскорбляете меня самым грубым образом. Легко говорить о том, что бы вы сделали, если бы могли. Труднее сказать, что вы собираетесь сделать прямо сейчас. Вы сказали, что вызвали бы меня, если бы могли. А я вам скажу, что вы бы меня вызвали, если бы были мужчиной. Если желаете извиниться передо мной, сударь, можете послать ко мне в мои апартаменты на Вайн-стрит. Засим желаю вам хорошего дня и надеюсь, что вы научитесь более учтивым манерам.