Яблоневое дерево
Затем последовали дни ожидания, и они казались Сале страшнее всего пережитого прежде, хуже голода и истощения, пока Эренберг снова не появился на очередном лагерном концерте. Встреча в антракте была мимолетной. Увидев ее полный надежды взгляд, он лишь сокрушенно покачал головой. После представления Мими вложила ей в руку записку. «Мне больше не удалось встретиться с Ханнесом».
Видимо, что-то случилось, сомнений нет – иначе он подошел бы и хотя бы попытался ее утешить. Увиденное в его глазах было ей слишком хорошо знакомо. Оно до неузнаваемости искажало самые лучшие лица, было холодным и безжалостным: противоположность любви, равнодушие. Возможно, через этот взгляд с ней говорил Ханнес?
Немецкая делегация стремительно двигалась по лагерю. Заключенные арийского происхождения должны вернуться на законную родину. По поручению лагерного начальства ответственные за бараки приступили к составлению списков. Собрав чемоданы, арийки с нетерпением дожидались освобождения, а на лицах их еврейских соседок застыл единственный вопрос: как происходящее скажется на их будущем? Сала видела, как в серые предутренние часы к Сабине подкралась молодая женщина с маленьким сыном. Разбудила и что-то зашептала ей на ухо. До Салы долетело лишь несколько фраз:
– Но ты же можешь написать, что мы арийцы, кто будет проверять?
Затем последовало долгое шипение Сабины – Сале удалось разобрать, что обман разоблачат, самое позднее, в Германии. Но молодая женщина не отставала. Она упорно подталкивала маленького сына к тюфяку Сабины.
– Твоего сына зовут не Мориц, а Моше, Моше Сильберштайн. И здесь все это знают, – громко сказала Сабина и раскрыла люк у себя над головой. Тусклый свет упал на дрожащую молодую женщину. Она в слезах вернулась с испуганным ребенком в свой угол.
Внезапный шум разбудил других девушек. Ругаясь, они пытались вновь провалиться в сон. Все понимали: сегодня начинается новая глава их судьбы.
Когда уехали последние грузовики, бараки казались опустевшими. В некоторых теперь сидели лишь по восемь-десять женщин, другие пустовали наполовину. В бараке Салы осталось сорок пять человек. Старая коммунистка ехать отказалась.
– Но вы же арийка, – сказал ей немецкий офицер.
– Я лучше умру за французской колючей проволокой, чем за немецкой, – сухо ответила она.
– Не глупите, милостивая государыня, в Германии вам будет хорошо.
– Сомневаюсь. Я никогда не умела держать язык за зубами и уже не научусь.
Сале возвращение в рейх казалось слишком опасным. По лагерю ходили самые разные слухи. Говорили, что у немецкой армии закончились боеприпасы, потом сообщали о взятии Москвы, а после рассказывали, что русская кампания безнадежно проиграна и Гитлер скоро капитулирует. Откуда брались слухи, никто не знал. Абсурдным образом Сала впервые со дня приезда чувствовала себя защищенной в окруженном колючей проволокой бараке.
Через несколько дней в Гюрс пришла жара. Пропитавшаяся мочой земля невыносимо воняла. Несколько женщин из барака жаловались на кровавый понос, за ним последовали температура, судороги и потеря аппетита – предмет для зубоскальства. Дизентерия.
Инфекция распространилась по всему участку. Вскоре заболевших начали изолировать. Девушка, которая только недавно показывала фотографии испанцу, умерла через неделю. Как и молодая женщина, умолявшая Сабину внести себя и сына в списки арийцев. Ее увезли из лагеря вместе с другими умершими. Их погрузили в открытый кузов грузовика, словно туши животных. Маленький Моше плакал возле колючей проволоки. Никто не подошел попрощаться. Здоровые издалека смотрели на грузовик. Уже в бараке женщины собрались вместе. В последующие дни они постоянно читали по умершим кадиш.
22– Да-а-а… А в это самое время моя мать сидела на полном пансионе в тюрьме франкистов, дожидаясь собственной казни.
Мы ели куриный суп за маленьким обеденным столом в Шпандау.
– Ты об этом знала?
– Откуда? Писем из камеры смертников не доставляют.
Она молча посмотрела в окно. Снег шел уже несколько дней. На улице дети возились вокруг снеговика, играли в снежки, один тащил за собой санки. Он сердито прокричал что-то матери, получил шлепок по попе, зарыдал, повалился на землю и забил кулачками по снегу, пока мать не подняла его на ноги.
– Бабушку приговорили к смерти?
– Да.
– За что?
– Уже не помню.
– А Томаса?
– Тоже. Они же были анархистами. Боролись против того парня.
– В интернациональных бригадах.
– Да, – моя мать ненадолго умолкла. – Она была очень храброй. Этого у нее не отнять.
Я искоса глянул на мать. После этого я отправился в Лодзь, на съемки документального фильма, надеясь отыскать следы ее и моих предков. У меня было весьма смутное представление о прабабушках и прадедушках.
– Что ты знаешь о своей бабушке?
– Ничего.
– Даже имени?
– Ничего.
– Ты уверена? Может, ты просто не помнишь?
– Все я прекрасно помню, друг мой сердечный. Что ты выдумываешь?
– О чем?
– Ни о чем, – раздраженно отрезала она и сердито на меня посмотрела. – Туговато соображаешь, да?
Она начала вставать, чтобы убрать со стола.
– Сиди, я сам.
– Только не устрой мне на кухне бардак. Я этого не оценю, – она несколько властно откинула голову назад. – Тут каждый распоряжается, как хочет. Тетёха из службы по уходу какая-то недоделанная. Постоянно убирает все в неправильные места. Ничего невозможно найти. Просто наглость.
Безобразие.
Я уже был на кухне, когда она крикнула, чтобы я оставил все на месте: она уберется сама.
Вернувшись домой, я принялся листать книги про Гюрс. Фотографии тех времен и современные. Потом посмотрел документальный фильм про двух братьев, которых в детстве отправили с родителями из Хоффенхайма в Гюрс. Через несколько недель их вместе с сорока шестью другими детьми выслали в соседний французский приют. Они выжили. Старший, Эберхард Майер, уехал в Америку, страну безграничных возможностей, и стал там Фредериком Раймсом; младший, Манфред, переехал в Палестину, на Землю обетованную, где сменил только имя, став Менахемом. Менахем и Фред. Родители отдали их в приют из любви. Большинству родителей в Гюрсе не хватило на это сил или дальновидности. Позднее они вместе с детьми погибли в газовых камерах Освенцима.
Фред не мог сдержать слезы, выдавив перед камерой лишь несколько предложений. Задыхаясь от плача, он, запинаясь, повторил прощальные слова матери:
– Присматривай за младшим братом!
Я слушал эти слова, видел двух стариков – почти семьдесят лет спустя, отдаленных внешне, отчужденных внутренне, полных страха и сомнений. По следам детства они перенеслись из Иерусалима и Флориды в Хоффенхайм и Гюрс. Я видел, как они теряют самообладание, стоя на бывшей территории лагеря, воспоминания о котором воровато скрывал наспех посаженный после войны лес, видел их слезы, слезы боли и упущенных возможностей – и плакал вместе с ними. Что-то во Фреде и Менахеме напомнило мне, как в детстве я боялся разделявшего нас с матерью поля, поросшего той же травой, удобренного тем же навозом – этого же лагеря, воспоминания о котором побывавшие там пытались забыть всю жизнь.