Мы носим лица людей

– Давно ты у нее была? – выпытывает Макс, и я бросаю на него злой взгляд.
– Я ни разу у нее не была! Доволен? – Лучшая защита – нападение, и я нападаю. – Что ты теперь обо мне думаешь?!
– Ты просто боишься признаться, что тебе небезразлично, потому что иначе тебе будет больно. Вот что я думаю. – Макс без лишних раздумий поворачивает направо – к огромным кованым воротам на входе.
– Думаешь, мне слабо? – подтявкиваю я и бегу следом.
– Тебе определенно слабо! Тебе удобнее оставаться маленькой одинокой девочкой, хотя теперь это уже ни фига не так! – не оборачиваясь, бросает Макс. – Пришло время окончательно перейти на светлую сторону силы, Даня!
 
* * *
– Сюда. А теперь направо. Видишь? – Я указываю на огромный памятник из мрамора. – Вон она…
В носу свербит, а на грудь давит тяжелый камень, он мешает мне дышать. Макс берет мою руку в свою и решительно ступает на засыпанную щебнем дорожку. Стараюсь не смотреть далеко вперед, фиксирую взгляд на его синей толстовке под прозрачной пленкой дождевика. Ноги будто по колено вязнут в земле, упорно заплетаются и не хотят идти, воздух со свистом застревает в сжатом спазмом горле, глаза дерет, как от хлорки, что хранится у бабушки в ванной…
Макс усаживает меня на установленную у памятника скамейку, подходит к портрету моей мамы и ладонью стирает капли с холодного гладкого камня.
– Здравствуйте, тетя Катя! – Он приземляется на скамейку рядом со мной. – А я вас помню. Я – Максим, однажды вы приезжали к бабушке и подарили мне розового слона. Я знал, что вы не моя мама, но очень хотел, чтобы вы ею были… Перед сном вы спели мне песенку про дорогу добра, которая мне так понравилась, что я потом нашел ее и разучил. Да и вообще вы были клевой!
Какое-то время Макс молчит, а я судорожными движениями стираю с щек слезы. Душу разрывает на части, и чтобы не завыть, я до боли закусываю губу, поднимаю голову и смотрю в низкое серое небо с клочьями туч.
Макс бережно сохранил крупицы воспоминаний о моей маме, а я старалась о ней забыть, и это у меня почти получилось. Почти…
Он просовывает ладони под капюшон дождевика, поправляет шапочку, придвигается ближе ко мне и обнимает.
– Даня тоже пришла сказать, что очень вас любит! – продолжает Макс дрогнувшим голосом. – Она помнит о вас, скучает и тоскует, просто не подает вида. Она тоже клевая! И я ее очень люблю.
В глазах рябит, по лицу устремляются бешеные потоки слез.
– Я тоже его люблю, – тихо говорю я. – Все хорошо. Слышишь, мам? У меня все хорошо…
Из просвета в сплошь мутном небе на нас – меня, Макса и портрет мамы – вдруг падает яркий солнечный луч, озаряя заплаканную скорбную местность ярким теплым светом. Капли дождя на траве, мраморе, блестящих дождевиках начинают сиять, а в небе над нашими головами расцветает радуга.
Мы пораженно смотрим в синие глаза друг друга, и Макс в священном трепете шепчет:
– Она тебя слышит. И всегда слышала…
    
Глава 37
Остаток пути мы ржем, как ненормальные, потому что выдумали игру: победителем становится тот, кто сильнее приложит соперника дланью по заднице.
Весьма обидный удар по своей пятой точке я уже пропустила, теперь наконец подошла очередь отдуваться и Максу.
Я размахиваюсь и почти слышу, как от моего разящего удара раздается звонкий шлепок, чувствую, как немеет рука, и Макс отлетает на метр вперед, но ладонь лишь со свистом рассекает пустоту – в последний миг брат вероломно отпрыгивает в сторону, резко срывается с места и убегает, показывая мне средний палец.
– Ах ты ж! – ору я и пускаюсь вдогонку.
На бегу я задыхаюсь, ноги не слушаются, а в животе щекотно от бессилия и смеха. В прояснившемся голубом небе невидимый самолет оставляет белый след, серые тучи отступают за горизонт, золотое солнце светит во всю мощь… Макс в двадцати метрах от меня идиотски хихикает и пытается отдышаться.
Я останавливаюсь, упираюсь руками в колени и хохочу до слез. Я никогда в жизни так не хохотала!
 
* * *
Пальцы летают над холодными кнопками кодового замка, несколько раз соскальзывают и ошибаются, раздается противный писк, и я толкаю створку тяжелых чугунных ворот.
Под навесом мирно спят наши ротвейлеры – Альма и Пират. На звук реагирует только Пират – он открывает один глаз, завидев меня, зевает и снова укладывается поудобнее.
Двор засеян газонной травой, украшен альпийскими горками и невысокими туями. Дорожка, вымощенная мокрыми булыжниками, ведет к бронированной двери дома со сводчатыми высокими окнами и башенками по углам.
Пафосно и до одури привычно.
– Жесть, это и правда дворец… – Макс, засунув руки в карманы джинсов, озирается вокруг и кивает на собак. – Какие милые животные…
– Меня они не тронут, а вот тебе могут что-нибудь и откусить! – отвечаю я веско, потому что затаила злобу. – Шутка. Пойдем.
Глубоко вдыхаю, готовлюсь сделать шаг, но синие кеды становятся как вкопанные. Со дна души поднимается мутный страх.
В панике смотрю на Макса, нахожу родную руку.
Мальчик, научивший меня мечтать о запредельных вещах и готовый без страха шагнуть в полный неизвестности мир, – здесь, рядом со мной. Все хорошо. Он поможет мне снова войти в огромный дом кошмаров, в котором много лет билась моя одинокая, никому не нужная душа, озарит все темные углы этого дома своим светом, согреет им вечную подвальную сырость стен.
Я поднимаюсь на носочки, изо всех сил обнимаю Макса и шепчу ему в губы:
– Я ненавижу это место. Но зато я люблю тебя, и еще никто никого никогда так не любил.
– Разве что – я тебя… – начинает он, но я не даю ему договорить, потому что крышу сносит.
Наш поцелуй похож на сон. Все, чего я хочу – целоваться до конца наших дней и умереть от любви, не сходя с этого места. Пусть катятся к чертям все табу и запреты. Пусть от этого дома не останется камня на камне.
 
* * *
– Да, принцесса, в твоем дворце откровенно отстойно… – констатирует Макс после экскурсии по первому этажу: темная холодная гостиная, пустая столовая, две пыльные гостевые комнаты. – Хочешь, скажу честно? Тут можно было бы содержать элитный бордель и грести бабло лопатой, но жить… Бр-р-р! Не знаю…
Мы садимся на клетчатый диван, Макс долго и с подозрением пялится на массивный камин из коричневого камня, сверху заставленный Настиными сувенирами:
– Оттуда хоть раз вылезал Санта-Клаус?
– Нет…
– Как же ты тут вообще развлекалась? – Он еле заметно поводит плечами.
– Ну… Воровала у папы алкоголь из бара и напивалась. Ходила на тупые вечеринки… Ругалась с мачехой.
– Золушка! – резюмирует Макс, и я киваю.