Порожденная грехом: Часть 1

Я не мог оторвать взгляда от ее голубых глаз, сияющих на фоне темных угольных волос.
— Дай угадаю, твой жених обмочился бы из-за твоего старика.
Она ухмыльнулась.
— Как и большинство людей.
— Не я.
— Нет, — согласилась она мягким голосом. — Не ты, Мэддокс.
Блядь. Мне хотелось, чтобы она перестала произносить мое имя таким нежным напевом. И все же я никогда не спрашивал ее, потому что в тот момент, когда последний слог замер на ее губах, я страстно желал услышать его снова. Она была как наркотик, перед которым я не мог устоять, а я еще даже не пробовал ее на вкус. Без сомнения, она была бы похожа на крэк. Один раз и ты станешь зависимым, и в конечном счете она погубит тебя.
— Какое твое любимое детское воспоминание об отце?
Я не ожидал такого вопроса. Никто никогда не спрашивал меня о чем-то подобном. Я ломал голову, пытаясь придумать ответ. Большинство моих воспоминаний не были счастливыми. Мой старик не был лучшим отцом, но он был отцом.
В моей голове промелькнули образы отца, ссорящегося с мамой, или сидящего на диване с пивом, или вообще отсутствующего.
— Он умер до того, как мы смогли создать много хороших воспоминаний, — сказал я.
Но в глубине души я знал, что счастливых воспоминаний было бы немного и они были бы далеко друг от друга, даже если бы Витиелло не убил его. Но иметь плохого отца было лучше, чем не иметь его вообще.
— Но ты скучаешь по нему?
Больше всего я скучал по тому, что могло бы быть. Я скучал по тому, что у нас никогда не было шанса наладить хорошие отношения. Я скучал по тому, что мой старик так и не получил шанса стать хорошим отцом.
— Конечно, — ответил я, но слова прозвучали неубедительно.
Марселла наклонила голову так, что ее волосы веером рассыпались по подушке, как смола.
— А твоя мама?
— Она стала старухой моего дяди через несколько недель после убийства моего старика.
Это должно было ответить на ее вопрос. Моя мама никогда по-настоящему не скучала по отцу. Она могла бы не становиться старушкой президента, если бы мой дядя немедленно не сделал ее своей.
Я указал на нее жестом.
— Твоя очередь.
Я все еще не мог смириться с тем фактом, что Марселла Витиелло лежала в постели рядом со мной, в моей черной футболке и боксерах, и разговаривала со мной так, будто это была самая нормальная вещь в мире.
— Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе о своем любимом воспоминании детства? Уверен, что хочешь услышать какие-нибудь истории о моем отце?
Я чертовски уверен, что не хотел представлять Луку Витиелло хорошим отцом. Я хотел бы, чтобы воспоминания Марселлы о нем были такими же мрачными, как мои о моем отце, но я не слабак. Я могу принять правду.
— Продолжай.
Взгляд Марселлы стал отстраненным, затем ее губы изогнулись в мягкой улыбке, которую я никогда раньше не видел на ее обычно таком сдержанном и осторожном лице.
— Когда мне было семь, я впала в период, когда была убеждена, что монстры жили в моей гардеробной и под кроватью. Я едва могла заснуть. Поэтому папа каждый вечер проверял все возможные укромные места в моей комнате, и даже когда он возвращался домой поздно ночью, после тяжёлого рабочего дня, он все равно пробирался в мою комнату и убеждался, что я в безопасности. Как только он проверял комнату, я знала, что монстры ушли, и всегда засыпала в течение нескольких минут. Но за несколько секунд до того, как я проваливалась в сон, папа всегда целовал меня в лоб.
Я не мог представить Луку Витиелло таким, каким его описывала Марселла, любящим, заботливым отцом. Он был монстром, который все еще преследовал семилетнего меня. Думая о нем, я всегда видел безумца с топором и ножом, убивавшего людей, похожих на мою семью. Он человек, ставший нашим врагом еще до моего рождения. Это не новая вражда, но она длилась несколько поколений.
Марселла посмотрела на меня.
— Ты мне не веришь?
— Я верю, что ты видишь его таким, но это не меняет моих чувств к нему. Ничто не может стереть мою ненависть, ничто никогда не сможет.
— Никогда не говори никогда.
— Ты скорее научишься презирать своего старика, чем я его прощу, это факт, Белоснежка.
Я съежился. Это второй раз, когда я назвал ее этим именем вне моих мыслей.
Ее брови нахмурились, и она посмотрела на меня так, словно пыталась заглянуть прямо в мой мозг.
— Белоснежка?
Я пожал плечами и перевернулся на спину, уставившись в потолок. Она продолжала выжидающе смотреть на меня.
— Да ладно, не удивляйся. Я не могу поверить, что никто никогда раньше не называл тебя Белоснежкой. Черные волосы, перламутровая кожа, красные губы.
Одна темная бровь дернулась вверх, и я понял, что с каждым словом, вылетающим из моего глупого рта, я только копаю себе еще более глубокую могилу. Тень улыбки скользнула по ее губам, и это все, что я мог сделать, чтобы не притянуть ее к себе и не поцеловать.
 
Девушки занимают определенное место в мотоклубах, и не на равных правах с мужчинами. Они должны говорить только тогда, когда к ним обращались, и обязаны ублажать своего мужчину. Я никогда просто так не разговаривал с девушкой больше, чем для бессмысленной болтовни до и после секса, и, если возможно, я даже избегал этого. Единственной девушкой, с которой я когда-либо вел хоть сколько-нибудь приличную беседу, была моя мама, но в последние годы я замкнулся даже в ее присутствии.
Я не был уверен, что именно в Марселле заставляло меня хотеть говорить или, по крайней мере, слушать. Она была искушенной и тщательно подбирала слова. Я никогда не разговаривал с девушкой, которая была бы хотя бы наполовину такой образованной и умной, как она. И иногда мне просто нравилось получать от нее реакцию.
— Что произошло с твоим женихом? Он бросил тебя за то, что ты не дала ему?
Ее губы сжались.
— Таких девушек, как я, не бросают. Я порвала с ним.
— Такая чертовски высокомерная. Думаешь, что ты подарок мужчинам, что никто не бросит твою дерзкую задницу?
— Никто бы не бросил меня из-за моего отца, — пробормотала она.
Я оживился, услышав горькие нотки в ее голосе.
— Слишком боятся старика, я понимаю. Но почему ты говоришь так, будто это тебя бесит? Разве тебе не нравится, что тебя боятся из-за твоего страшного папочки?
— Я бы предпочла, чтобы меня боялись или скорее уважали за то, кто я есть.
Ее слова удивили меня, но я не смог сдержать ехидного комментария.
— Люди, как правило, не уважают или не боятся людей за их выдающиеся навыки шоппинга.
Она прищурила глаза.