Мистер Уайлдер и я
— Одна из тех сцен, — вздохнув, сказал мистер Даймонд, — что на бумаге кажутся такими простыми. Но в действительности мы напрашиваемся на беду. Здесь слишком много всего, и что-то непременно пойдет не так.
На четвертом или пятом дубле, когда уже все вроде бы шло гладко, человек из массовки выскочил навстречу мистеру Холдену и они столкнулись, а рядом со мной раздался стон — стон мученика на дыбе. Неужто логистические проблемы вызывали у мистера Даймонда физическую боль?
— Вы в порядке? — спросила я.
— Нет, — ответил он.
— Вам так больно видеть все эти шероховатости?
— Шероховатости туг ни при чем. — Обхватив ладонями поясницу и страдальчески морщась, он попытался расправить плечи. — Спина. Она меня убивает.
Я не знала, что сказать.
— Может, мы присядем где-нибудь, — рискнула предложить я, и, к моему удивлению, он согласился.
— Присядем? Вы не против? Мне в общем необязательно находиться здесь. В этой сцене нет ни одного диалога.
Мы протолкнулись сквозь толпу и направились к тихой улочке, где было кафе со столиками снаружи. Когда мы уселись, я заказала кофе себе и «перье» мистеру Даймонду.
— Началось это в Мюнхене пару недель назад, — рассказывал он. — Я проснулся среди ночи с жуткой болью в спине. Пошел к врачу, он сказал, что это опоясывающий лишай. Велел принимать витамин В, отказаться от алкоголя и избегать пребывания на солнце — что непросто, если ты собрался в Грецию посреди лета, — но никаких лекарств не выписал. Тогда Барбара навестила нашего доктора в Беверли-Хиллз, и он прописал мне демерол или секонал.
— И вы купили эти лекарства?
— Я походил по здешним аптекам, но они не поняли ни слова из того, что я говорил.
— Предоставьте это мне, — сказала я. Заставила его написать названия таблеток и пообещала раздобыть их во что бы то ни стало. Часа через два, успешно завершив поиски, я оставила таблетки на стойке в отеле с просьбой передать их мистеру Даймонду.
На следующий день, примерно в то же самое время, мистеру Уайлдеру опять предстояло раздавать интервью, а мне переводить. Прежде чем мы начали, он передал мне записку от мистера Даймонда:
Ночь я провел много лучше, спасибо таблеткам. Вам огромное спасибо. Взять Вас на работу было определенно одной из лучших идей Билли.
Я была так горда собой и так благодарна мистеру Даймонду, что на глаза у меня навернулись слезы.
* * *
Три дня спустя я стояла на балконе моей комнаты в другом многоквартирном доме, смотревшем на море, в поселке Нидрион на острове Лефкада.
Потихоньку я начинала осознавать, в какой реальности очутилась. Всего за несколько дней из преподавательницы английского с неполным (очень неполным) рабочим днем я превратилась в ценного сотрудника съемочной группы, работающей над фильмом с одним из величайших режиссеров Голливуда. Я шагнула в мир, о котором до недавних пор не имела даже смутного представления и не поверила бы, расскажи мне кто-нибудь, как он устроен. Мир этот не подчинялся расхожим правилам человеческого бытия. Например, добраться от Кофру до Лефкады весьма непросто — обычным людям. Но продюсеры «Федоры» зафрахтовали самолет и уговорили местные власти разрешить этому авиалайнеру посадку в военном аэропорту в Актиуме, а когда мы там приземлились, нам подали целый караван автомобилей, который въехал на паром и доплыл до острова. Когда мы с мамой летали из Афин в Лондон, в самолетах никогда не было свободных мест — как и в тех, что курсировали в Нью-Йорк и обратно, — и, ах, до чего же непривычно и чудесно расположиться в салоне, где всего тридцать пассажиров, на каждого по целому ряду кресел, а то и два ряда. Однако, хотя самолет был почти пустым, в кресле через проход от меня нарисовался Мэтью, а перед самым взлетом он даже пересел поближе, чтобы удобнее было разговаривать.
Возможно, я придавала чересчур большое значение его выбору места — рядом со мной. Но это укрепляло мою догадку — либо, по крайней мере, трепетное и доселе сомнительное предположение о том, что мы с Мэтью вступаем в некий процесс, в едва уловимый инстинктивный танец, который двое вытанцовывают друг перед другом иногда на протяжении многих дней; оба околдованы взаимным влечением, в чем ни один из нас пока не смеет признаться. Однако, если нашей едва наметившейся дружбе суждено было преобразиться в нечто большее, на данный момент мы находились еще очень далеко от подобного финала.
Развалившись в креслах, мы поболтали минут десять о всяких пустяках, а затем Мэтью погрузился в чтение. И читал он не что-нибудь, но сценарий «Федоры». Экземпляр его матери, надо полагать. Он дочитывал последние страницы, а закончив, со вздохом захлопнул папку.
— Тебе не понравилось? — спросила я, когда он швырнул папку на пустовавшее сиденье между нашими креслами.
Ответил он встречным вопросом:
— А тебе?
— Я его до сих пор не прочла, — честно сказала я. — Мне не дали экземпляра.
— Хм, — отозвался он, и я не сумела расшифровать, что означало это «хм». Далее, вместо критического разбора, которого я от него ожидала, он заявил: — Ну, это не тот фильм, какой бы я хотел снять.
Его слова меня всколыхнули:
— Ты хочешь снимать кино?
— Конечно. А кто не хочет?
И сколь бы стыдно мне ни было, соврать я не смогла:
— Я не хочу.
— Не хочешь?
— Нет.
— Но если ты чувствуешь, что тебе есть что сказать миру, каким еще образом ты сможешь высказаться в наше время? Стихами? Никто и слушать не станет. Книгами? Никто их не читает. Зачем писать роман для двух сотен человек, когда можно обратиться к многомиллионной аудитории?
— Но дело в том, — ответила я, — что лично мне нечего сказать миру. Как и большинству людей.
— Тяга к творчеству присуща каждому, — возразил Мэтью. — Я в это твердо верю.
— Что ж… — Во мне нарастало желание доверить ему мою страшную тайну. — Я пишу музыку.
— Ага! — торжествующе воскликнул он. — Ты законспирированный музыкант. Играешь на каком-нибудь инструменте, да?
— На пианино.
— И какую музыку ты играешь?
— Ну, кое-что из классики, иногда джаз… Но в основном мою собственную музыку. Маленькие вещички, которые сама сочинила.
— Что лишь доказывает мою правоту.
— Да, но… это еще не значит, что мне есть что сказать миру.
— Ладно, — не сдавался Мэтью. — Наверное, я не совсем правильно выразился. Возьмем, к примеру, искусство… любое произведение искусства, — оно как… зеркало, и мы смотрим на то, что в нем отражается. Фильм — тоже зеркало, в котором отражается наш мир, так? Главное — и это очень важно, — чтобы зеркало было обыкновенным, простым и кристально чистым. Их зеркало… — он махнул рукой, указывая на сценарий, — такое старомодное и такое шикарное… Будто его поместили в толстенную, резную, позолоченную раму, и она настолько отвлекает внимание, что не получается толком разглядеть, что же в этом зеркале отражается.