Наемник

— И это знаете? — покачал головой Эрик.
— Я же не слепой. Так что стерегись собственной тени, парень. Ну и я за тобой пригляжу, сколько получится.
— Зачем?
— Затем, что после того, как он тебя достанет, с девчонкой твоей разделается и Аделу к Творцу отправит, настанет мой черед.
Эрик открыл было рот, но Гарди остановил его, снова наставив палец.
— Сказал, не перебивай старших! Адела — хорошая девочка, не слишком умная, балованная, но добрая. Кому бы взбрело в голову ее убивать? Но она наследует после Хаука. И я. И ни у него, ни у меня нет законных наследников, младшим сыновьям вроде как и ни к чему было. Зато ублюдков у меня столько, что сам всех не упомню, да и на нем всегда девки висли, так что наверняка тоже наследил. И кому-то из них, похоже, очень хочется спать в родовом замке и есть с серебра.
— Если получится доказать родство, — заметил Эрик. — Вы ведь своих не признавали?
— Да это дело-то нехитрое. Письмецо от преподобной матери, что, дескать, эти двое втайне поклялись друг другу в верности перед алтарем, и он ей гривну подарил.
— Так это уже законный наследник получается.
— Получается. А то ты не знаешь, как это бывает когда, малафья в голову ударяет при виде пары сисек. Наобещать готов что угодно, если по-другому не соглашается, и даже думаешь, что обещание сдержишь. А потом оказывается, что ни она тебе не нужна, ни ты ей нахрен не сдался. Или ей кто побогаче подвернулся, словом, обоим удобней помалкивать, а то и вовсе забыть.
Эрик приподнял бровь. Выходило, что нравы среди благородных не слишком отличаются от тех, за которые они одаренных считают распутными. Только благородные помалкивают о своих грехах, если распутничают, то тайком.
— Да, еще нужны заверения двух свидетелей, что преподобная мать это действительно написала, сама и без принуждения, — продолжал размышлять Гарди. — Или копия записи из церковной книги о рождении ребенка и два свидетеля, готовых подтвердить, что такой-то при жизни действительно блудил с такой-то, и по срокам ребенок выходит его…
— Свидетели свечку держали, что ли? — хмыкнул Эрик.
А ведь прав Гарди, ой как прав. Он сам в первый же день об этом Хауку сказал. Только тот твердил, будто у него бастардов нет, только вряд ли оно на самом деле так. Это женщина всегда знает, скольких родила, а мужчине остается только верить ей на слово. Те же оруженосцы вполне по возрасту подходят, оба. Хотя нет, у Стига родня известна. Впрочем, может, это из потомков Гарди кто захотел сытно есть и мягко спать…
— А неважно. Когда отец Разумника — да примет Творец его душу — сел на трон, он поклялся, за себя и за потомков, что на выморочные земли корона зариться не будет. Потому что его папаша, дед нынешнего короля, значит, обвинил несколько семей в измене, вырезал всех, а земли забрал. Это стоило ему короны и жизни, как и его законным сыновьям… А благородные, взбунтовавшись, посадили на престол ублюдка. Тогда еще мор прошел, многие законных детей лишились и начали признавать незаконных… Так говорят летописи, живых-то свидетелей не осталось.
Гарди переставил еще одну фигуру, посмотрел на получившееся — ни у одной стороны не осталось дозволенных правилами ходов — и рукавом смахнул фигуры на пол.
— Надо было вовремя кого-нибудь признать. Тогда сейчас или знал бы, кто так до денег жаден, что готов родную кровь к Творцу отправить, или ничего этого не было бы, потому что наследник — вот он, всем известен…
Так вот почему Хаук то и дело прикладывается к вину. Понять, что кто-то намерен отправить тебя к Творцу — само по себе не слишком приятно, но знать, что этот кто-то, возможно, твоя кровь…
А, может, и нет. Может, Фолки самострел брал вовсе не на перепелок. И тогда Гарди ничего не грозит: после гибели Хаука наследует жена, отправляется в монастырь, не вынеся горя, а любящий братец приглядывает за ее добром.
Сказать ли Гарди? Ему-то Фолки почти чужой. А если старик, взбеленившись, пойдет да и прикончит родственничка, а тот потом окажется ни в чем не виноват?
А вдруг Гарди нашептывает ему в уши, отводя подозрения от себя самого?
— Я, конечно, пожил, и пожил хорошо, — произнес тем временем тот, — но помирать пока тоже что-то не хочется. Особенно так, от какого-то аспида, в спину метящего. Так что ты поостерегись, парень. И девчонку свою береги. Кстати, где она? Хаук вроде ее отпустить собирался.
Эрик поднялся:
— Пойду поищу.
Отвернувшись, отдернул рукав рубахи, коснулся бусины, собрал плетение… Все в порядке, где-то рядом, жива и здорова.
Интересно, насколько искренен был Гарди? Вдруг пытался пустить его по ложному следу. Даже будучи бодрым и полным сил, можно устать от необходимости постоянно думать о заработке. Особенно, когда нет своих земель, а значит, податей от тех, кто на них живет. Нет шерсти, льна, хлеба, рыбы — товаров, что продают купцам. Хаук держит дядю сенешалем, но норов у обоих не сахар, разругаться могут в любой момент. Когда жизнь клонится к закату, даже самый беспечный задумывается о том, на что он станет существовать, когда подкрадется немощь. И чем больше на кону — тем сильнее соблазн…
Или это все-таки Фолки? Эрик мысленно выругался. Сколько можно гонять по кругу одни и те же мысли, переливая из пустого в порожнее?
Ингрид нашлась неподалеку от лагеря, лежала в высокой траве, так что не сразу увидишь, смотрела в небо, жуя травинку.
— Я волновался, — сказал Эрик, усаживаясь рядом.
— Прости. Хотела немного отдохнуть от людей. Надо было попросит кого-нибудь предупредить тебя… но я не знаю, кому здесь можно доверять.
Эрик кивнул.
— Фолки, скорее всего, нельзя.
Она приподнялась на локте, вопросительно глядя.
— Кажется, это он в меня стрелял. — Эрик пересказал ей разговор людей Хаука.
Ингрид тихо выругалась, снова откинулась на спину, глядя в небо так внимательно, точно в нем пылали огненные буквы, возвещавшие истину.
— Мне кажется, он стрелял в Хаука, — сказала она, наконец. — Когда понял, что жизнь его сестры действительно в опасности. Мог решить, что в таком случае стоит поживиться самому. Опять же, если Адела переживет мужа, дальше за ней наследуют его родичи.
— Час от часу не легче, — ругнулся Эрик. — Скоро каждый против каждого умышлять начнет.
— Хаук говорил, что ты оттолкнул его, подставившись сам.
Эрик пожал плечами.
— Не знаю. На таком расстоянии легко промахнуться.
Она не ответила, все так же глядя в небо. Эрик тоже молчал. Мог ли на самом деле убийца быть не один? Голова шла кругом.
— Дать тебе побыть одной? — спросил он, поняв, что Ингрид больше ничего не скажет.
— Останься. — Она потянула его за рукав, привлекая к себе.