Самойловы-2. Мне тебя запретили

— Алексей! — мать так орет, что я резко отстраняю от уха телефонную трубку, иначе рискую оглохнуть. — Я что тебе сказала!? Я сама решу, кто должен быть моим заместителем, а кто нет! Где мне теперь искать замену!? И ты знаешь, куда он пойдет работать!? Он же все выложит «Вижн-Строю»!
— Мам, выпей валерьяночки, — спокойно парирую.
Родительница на секунду замолкает, а до меня через провода доносится ее бешенство. Почему-то это вызывает смех.
— Тебе смешно!? — орет.
— Прости, но да.
Пока мама тяжело дышит в трубку, на мобильный падает сообщение от Наташи.
«Я очень соскучилась»
У меня дыхание перехватывает, когда я читаю эти слова. Вчера мы договорились, что сегодня вечером погуляем в Москве и не вернемся в Золотой ручей, а останемся в городе.
— Леша, — мать цедит в трубку. — Я не отрицаю, что Селезнева нужно увольнять, но не сейчас. У меня нет замены, и он слишком много знает.
— И что теперь? — устало произношу. — У нас тут большинство много знает. Дать им теперь всем сесть на голову?
— Людей нужно устранять не так.
У мамы своя собственная тактика избавления от ненужных сотрудников. Сначала она ограничивает им доступ к информации и выжидает, когда устареют те сведения, которыми они владеют, потом подыскивает замену, и только после этого избавляется от людей.
— Так его никто и не увольнял. Я всего лишь попросил отдел кадров проверить, чем он занимается.
— После этого он сам пришел ко мне с заявлением!
— Ну, это его решение.
Родительница начинает дышать через рот, а это уже первый признак того, что ей не хорошо. Лет 7-8 назад у нее появилась аллергия на пыль, которая постепенно переросла в астму.
— Мам, ты в порядке? — мое веселье, как рукой снимает. — У тебя ингалятор с собой?
Вместо ответа она начинает дышать еще тяжелее. Я бросаю трубку и тут же мчусь со всех ног в ее кабинет.
— У вас есть запасной ингалятор!? — кричу секретарше, как только забегаю в приемную.
— Да, конечно.
— Маме плохо.
Секретарша, раскладывавшая на компьютере пасьянс, срывается с места в сторону аптечки. Быстро находит запасной ингалятор, и мы вдвоем забегаем в кабинет. Мама тяжело дышит через рот, ей не хватает воздуха. Несколько раз она глубоко втягивает принесенный нами ингалятор, и постепенно ей становится легче.
— Кристина Игоревна, давайте врача? — испуганно спрашивает помощница.
Мама отрицательно качает головой, медленно восстанавливая дыхание через нос.
— Идите, Светлана, — говорит секретарше.
Женщина быстро направляется на выход. Как только дверь за ней закрывается, мама поднимает на меня лицо, полное боли, грусти и разочарования. Мне становится неуютно, и я слегка отворачиваюсь в сторону. Как раз туда, где лежит подписанное матерью заявление об уходе Селезнева.
— До могилы меня доведешь.
— Не принимай это все так близко к сердцу, мам, — снова поворачиваюсь к ней. — Почему ты не можешь порадоваться, что я остаюсь дома с вами? Почему ты так держишься за этого Селезнева, который проворачивает махинации за нашей спиной?
— Это вопрос твоего будущего, Алексей! Ты собираешься поставить на нем крест из-за какой-то девчонки!
Я снова начинаю злиться, и мне приходится сильнее схватиться за края маминого стола, чтобы не повысить голос и не поругаться с ней. И ведь если я скажу, что «какая-то девчонка» — это Наташа Кузнецова, она тут же схватится за телефон звонить дяде Егору с криком, что его дочь портит мое светлое будущее. Дядя Егор в долгу не останется и обязательно заявит, что я недостоин и рядом стоять с его принцессой. Так тридцатилетняя дружба наших семей подойдет к концу.
Именно поэтому я всегда старался держаться от Наташи подальше, но все-таки не смог.
— Уйди с моих глаз, — шипит сквозь зубы.
Я послушно направляюсь на выход с совершенно гадким ощущением на душе. Казалось бы, этот день уже не может быть хуже, но он все-таки становится хуже. Потому что как только я поворачиваю в коридоре, тут же вижу у закрытой двери своего кабинета перепуганную Катю.
Последний рывок на сегодня.
— Леша, — тут же подпрыгивает, как только видит меня.
 
— Заходи, — открываю кабинет и пропускаю ее внутрь.
Я закрываю за нами дверь и стремительно направляюсь к своему креслу, пока Катя неуверенно переминается с ноги на ногу.
— Леш, — начинает, заикаясь. Сейчас она совсем не похожа на роковую обольстительницу. Скорее, на ощипанную курицу. — У меня контракт прерывается из-за того, что шеф уходит. Что мне делать?
— Уходить вслед за ним.
— Что!? Но… Как это?
— Вот так. Трудовые контракты личных помощников и секретарей привязаны к контрактам их непосредственных руководителей. Закончился контракт Селезнева — закончился и твой.
— Леша, но неужели в компании не найдется для меня никакого места…
— Какого, Кать? — повышаю голос. — Давай начистоту. Образование у тебя очень посредственное, английский ты не знаешь. Максимум, на что ты способна, — это перекладывать бумажки из папки в папку и делать кофе. Компания в твоих услугах больше не нуждается.
— Но… Я думала… Мы…
— Нет никаких «мы», — резко ее обрываю. — Я к тебе первый в трусы не лез. Я вообще не понимаю, на что ты надеялась, когда раздвигала передо мной ноги. На повышение зарплаты? На повышение в должности? Ты очень наивная, Катя, для своих 27 лет.
Она вспыхивает, как спичка. Из испуганного и заикающегося барашка моментально превращается в стерву.
— Ах вот как ты заговорил, — вздергивает подбородок. — Не лез ко мне в трусы? А ты попробуй доказать это. Я подам на тебя в суд! Я обвиню тебя в харассменте! В сексуальных домогательствах на рабочем месте! Я скажу, что ты меня изнасиловал!!! — на последней фразе она визжит, как свинья на забое.
Господи Иисусе.
Этот день нужно просто пережить.
— Давай, — абсолютно спокойно отвечаю. — Вперед и с песней. Встретимся в суде.
Ожидавшая, что сможет запугать меня шантажом Катя, покрывается пунцовыми пятнами.
— Чего стоишь? — тороплю ее. — Давай, беги в полицию, в суд. Можешь еще удариться лицом о что-нибудь и сказать, что это я тебя избил.
— Но… — шепчет, — у меня ребенок…
Ну конечно, сейчас начнется. Ребенок, больная мама, три кредита…
— Пошла вон, — устало произношу.
Катя очень медленно разворачивается, как будто одеревенела, и плетется к выходу. Как только за ней закрывается дверь, я падаю лбом на стол.
Это день нужно просто пережить…