Ты – моё проклятие

Руки, которыми опираюсь за спиной на банкетку, слегка подрагивают от напряжения, но это ерунда. Всё на свете ерунда, когда Клим так нежен и ласков. И я впитываю это ощущение каждой порой.
Я теряю счёт времени, перестаю ориентироваться в пространстве и прихожу в себя, когда Клим застёгивает на моём боку молнию платья. Его руки, особенно не касаясь меня, ощущаются даже сквозь ткань. Они будто бы затрагивают каждый нерв, бередят все раны, и я тону в этом ощущении секса без секса. И, кажется, готова кончить в любую секунду.
И Клим угадывает моё состояние: оглаживает тонкую ткань, задевает обнажённые участки спины и, перекинув мои волосы через плечо, целует в шею. Просто целует, прижимая к себе, и я отчётливо ощущаю поясницей эрегированный орган.
– Моя Бабочка, – шепчет, а я откидываюсь ему на грудь. Теснее прижимаюсь, а Клим снова шипит сквозь сжатые зубы.
И когда его рука приподнимает мою юбку, и пальцы касаются голой кожи над резинкой чулок, я взрываюсь. Оргазм разрывает меня на части, и Клим громко выдыхает мне на ухо, прикусывая кожу на плече. Не сильно, но ощутимо и это множит моё удовольствие, даря какие-то совершенно невозможные эмоции.
– А теперь в ресторан, – говорит тоном довольного жизнью человека, а я пытаюсь привести в норму дыхание и снова начать хоть что-то видеть. – Там есть шикарные отдельные кабинки. И полная звукоизоляция.
    
Глава 35 
Клим.
– Хорошо тут, – говорит Маша, когда официант, принесший наш заказ, уходит. – Душевно.
Я отрываю взгляд от истекающего кровью стейка и смотрю на неё, ковыряющую вилкой салат из морепродуктов. Как она может эту гадость есть?
– Неплохое место, согласен. Хорошо, что понравилось.
Бабочка улыбается, нанизывая на вилку каких-то морских гадов, от одного вида которых у меня изжога. Я люблю мясо, овощи, селёдку с картошкой наконец – простую и понятную пищу, а не вот это вот водоплавающее недоразумение. Но если ей нравится, пусть ест – какие мои проблемы?
– Попробуешь? – хитро улыбается и заливается серебристым смехом, когда я передёргиваю плечами, будто бы мне предложили запихнуть в рот живого осьминога. – Глупый, это очень вкусно.
– Охотно верю, но я уж так как-нибудь. Обойдусь без ударной дозы йода.
Маша снова смеётся, а я принимаюсь за нарезку стейка, а красноватый сок стекает на тарелку, собирается в центре лужицей с неровными краями. На минуточку кажется, что это человеческая кровь. Чья она? Моя? Павлика? Нечаева? Или Маши, которая в любой момент может пострадать?
Я не знаю, что у её папаши в голове – он непредсказуем, а ещё зол и разочарован. На что он способен в таком состоянии? Да на что угодно. Ведь даже торговля собственной дочерью не помогла ему сохранить своё состояние. Долг вырос, отдавать нечем, а срок его возврата истекает – в отданных мною Нечаеву документах слишком чётко чёрным по белому он был обозначен.
Шах и мат, товарищ Нечаев. Шах и мат.
Да только до финала этой трагедии ещё дожить нужно. Радоваться рано, расслабляться тем более. Ничего не остаётся, только быть настороже и верить в удачу.
Неприятное ощущение копошится где-то под ложечкой, давит на грудь, душит, застревая комом в горле. И я смотрю на увлечённую едой Машу и не понимаю, почему кто-то решил однажды за нас? Почему её отец сделал выбор за дочь? Так поверил в своё могущество? Или просто считал, что имеет право указывать дочери, с кем быть и кого любить?
И самое важное: её ли он на самом деле отец?
Этот вопрос гложет меня, выгрызает дыру в сознании, разбивая все прочие мысли, вытесняя их. Я должен увидеться с акушеркой, должен узнать правду, хотя, кажется, что это и не касается меня совсем. Но если мои догадки окажутся верны, очень многое встанет на свои места.
Хочу ли я добивать этой правдой Машу? Не знаю. Ещё не решил, но самому разобраться дико хочется, аж ладони зудят и мозг кипит от мыслей. Даже если это будет последнее, в чём я успею разобраться, сделаю это.
Размышляя, кладу кусочек стейка в рот, механически пережёвываю, но вкуса не чувствую. Будто кусок ваты решил съесть. Ещё один кусочек – та же реакция. В итоге отставляю тарелку в сторону, откидываюсь на спинку стула, а Маша как раз заканчивает поедание морских гадов под сливочно-чесночным соусом. Лицо довольное, как у ребёнка, а глаза так и сверкают. Она очень красивая в этом платье, с распущенными тёмными волосами, похожими на шёлк. Невероятная женщина, отправившаяся следом за мной, ни о чём не спрашивая. Спалившая все мосты одной спичкой.
Поднимаюсь на ноги, подхожу к двери нашего кабинета – действительно очень уединённого, с потрясающей звукоизоляцией – и запираю изнутри. Вот теперь точно никто не помешает.
– Может быть, я ещё не наелась, – смотрит на меня, прищурившись, но вилку откладывает.
– Потом доешь, – говорю и тяну её за руку на себя, а она тихо охает, когда подхватываю под ягодицы, отрывая от земли. – Надо же проверить, какая здесь звукоизоляция.
Втягиваю носом её аромат – чистый, искрящийся, – а Маша цепляется за мои плечи, чтобы не упасть.
– Я крепко держу, – заявляю и для наглядности сильнее сжимаю ладонями ягодицы.
Кожа Бабочки такая горячая, будто бы я в кипяток руки засунул. И никакая ткань не в силах смягчить это ощущение. Возможно, это меня лихорадит, но в одно место все мысли и заботы.
– Костюм помнёшь, – выдыхает Маша и обводит языком моё ухо, чертит контуры раковины, вбирает губами мочку, и я сатанею от желания обладать этой женщиной.
Она была моей первой. Никогда я не хотел кого-то ещё, никогда не думал, что в моей кровати окажется кто-то, кроме неё. Я хранил свою грёбаную девственность до её совершеннолетия, потому что не мыслил ни о чём другом. Мне нужна была она, как бы глупо это ни звучало. Никогда не умел размениваться на полумеры и учиться не хотел.
И за то, что поверил Нечаеву и отказался от Маши, ненавижу себя неистово.
– Костюм? Да пошёл он, другой куплю.
Маша смеётся, а я усаживаю её на край стола, свободный от тарелок, и подтягиваю ближе к себе.
– Он красивый, и ты в нём красивый, – замечает, блуждая по моему лицу жадным взглядом, в котором пошлости и неприкрытого желания ровно столько же, сколько и невинной наивности. Этот лишающий остатков ума контраст её души, отражённой во взгляде, подводит меня к черте, за которой я уже не я, а какое-то дикое неуправляемое животное.
Но с Машей я не боюсь потерять контроль, потому что моё безумие находит отклик. Бабочка бесстрашная, и даже с переломанными крыльями она будет лететь на мой свет, каждый раз сгорая дотла и рождаясь вновь.
– Ты не бабочка, ты феникс, – говорю и жадно впиваюсь в её шею, а руки сжимают полную грудь до тихого вскрика.
Мне хочется разорвать её платье, порвать его на части, выбросить, как и любую одежду, за которой Маша прячется от меня. Бабочка мне нужна вся, без остатка, до кончиков волос нужна, но я ещё хоть немного, но способен соображать. Потому шмотки остаются целыми.