Вы друг друга стоите
Но когда мы на минутку остаемся одни, улыбка исчезает с его лица и он шепчет мне на ухо:
– Почему ты никогда не встаешь на мою сторону? Ты всегда бросаешь меня одного.
– Ты всегда бросаешь меня первым, – шиплю я в ответ.
«Женщина» приготовила телятину. Телятину я не ем, и миссис Роуз об этом знает; вот почему, до сегодняшнего вечера, в меню всегда было второе блюдо на выбор. Но не сегодня. Должна признать, у нее творческий подход к ответному удару.
Она внимательно наблюдает за мной, жадно ожидая реакции, так что я смотрю ей прямо в глаза и откусываю огромный кусок. Сегодня приходится забыть о собственных моральных убеждениях. Я съем этот несчастный полусформировавшийся зародыш теленка, если это заставит Николаса как полного болвана бросить меня прямо перед его матерью. Вот какая у меня цель сейчас, до чего я докатилась…
Взгляд Николаса пригвождает меня к месту. Чем сильнее он сердится, тем больше мне хочется танцевать. Он подает столько невербальных сигналов, очень явно подсказывающих, что двигаюсь я в верном направлении: стиснутая челюсть, подергивание мышц, сжатые кулаки. Кто-то должен научить его, как блефовать в покере, или его оберут до нитки. Возможно, даже я, при неизбежном разводе. Мы с моим великолепным адвокатом уедем в закат, забрав все, что у него было.
– Никки просто обожает телятину, – мурлычет миссис Роуз.
Вообще-то нет, но спорить он не станет.
– А что еще любит ваш взрослый сын? – спрашиваю я. – Вы проводите с ним времени больше, чем кто-либо, так что с этим вопросом только к вам. – Я драматично вздыхаю. – Даже сейчас я многого не знаю. Наш Никки на удивление загадочный.
На этих словах он тут же смотрит на меня, и в глазах читается искорка веселья.
– Не стоит себя недооценивать, Наоми, – отвечает он. – Думаю, ты приближаешься к разгадке.
– Да, похоже на то. Хотя потребовалось некоторое время.
– Ну не всем же схватывать на лету.
Я, прищурившись, наблюдаю за ним, перекатывая в руке бокал с клюквенным соком.
– Ты не хочешь поделиться с родителями важными новостями? – наконец произношу, улыбаясь уголком губ.
Он мрачнеет, брови сходятся на переносице, а его мать вне себя от волнения. Наверное, поверить не может, что в его жизни произошло что-то, о чем она узнает не первой:
– Новости? Какие новости? Расскажи нам, Никки.
– Расскажи им, Никки, – копирую я.
Дебора в панике смотрит то на меня, то на него. Разумеется, до смерти боится, что я беременна. Ребенок вне брака! Что скажет пастор Томас? Чтобы напугать ее еще больше, я рассеянно провожу рукой по животу. Она издает какой-то резкий прерывистый звук, точно скрежет стула по деревянному полу.
Николас замечает мой жест.
– Любимая, я понятия не имею, о чем ты говоришь.
– Это нечаянная радость. – Я наслаждаюсь моментом. – Мы не планировали, что все произойдет так быстро, но так устроена жизнь.
– Если есть какие-то новости, – скрипит зубами он, – то точно не у меня.
Я наклоняю голову набок:
– А разве у нас не случалось ничего интересного за последнее время?
– Кстати, о новостях! – вмешивается Дебора, пытаясь переключить внимание обратно на себя. – Приближается моя пятая годовщина в газете.
– Мы знаем, – бормочет Гарольд, раскладывая на коленях льняную салфетку. Дебора выразительно смотрит на него, пока он не заправляет вторую за воротник. Готова спорить, за год она приучит его надевать нагрудничек. – Мы все знаем.
К его огорчению, Дебора накладывает ему на тарелку еще артишоков.
– А они могут не знать.
Она написала об этом Николасу три раза на этой неделе, намекая, что если он хочет пригласить ее в ресторан, то только не в «Руби Тьюздей», «Пиратский дворик» или «Эпплби», которые она продолжает бойкотировать, так как разругалась с персоналом.
– Поздравляю, – на автомате реагирует Николас.
– Да, большое достижение, правда? Думаю, я решила проблем больше, чем мэр! Недавно спасала браки на каждом шагу, но вот прочитаешь завтрашнюю колонку – увидишь, что даже я не могу помочь даме, пару дней назад молившей о помощи. – Дебора улыбается, точно съевший канарейку кот. – У нее роман с «мастером на все руки» – с рабочим!
– Как жаль, что Николас не распускает руки… то есть совсем ничего ими не делает, – произношу я, возвращаясь в центр внимания. – Мне приходится со всем справляться самой. Но у меня, что интересно, даже лучше получается.
– Маловероятно. – Взгляд Николаса, кажется, может иссушить меня до мумии.
– Справляться самой? – повторяет Дебора, обернувшись к нему. – Что-то сломалось? Наоми не должна ничего чинить. Так она может только еще больше напортить.
– А выбора нет, – заговорщицким шепотом признаюсь я. – Положение отчаянное, а Николас своим инструментом пользоваться не хочет. – Я касаюсь ногтем губ, видя, как он напрягся.
– Николасу инструменты не нужны, – решительно заявляет Дебора, не замечая, что мы общаемся шифром, скрывающим ненависть. – Если что-то сломалось, вызови мастера.
– Хорошая мысль. Не знаете, о ком там та дама писала?
С Николаса довольно.
– Работать руками, – с выражением говорит он, – не имеет смысла, если твоя невеста думает о чем-то своем и, можно сказать, вообще не участвует в процессе.
Судя по тому, как запотела вилка у него в ладони, руки у него сейчас горячие и влажные. А вот что бывает, когда называешь меня куклой на полке. Так, значит, я мало общаюсь за ужином с его родителями? Ох, как он пожалеет об этих словах.
– Гарольд! – рявкает Дебора.
Гарольд подпрыгивает.
– Что?
– Дети живут в никуда не годной лачуге. Заставь их вызвать рабочих.
Гарольд, заставляющий меня или Николаса что-либо сделать, – сама мысль об этом нелепа. Он не в состоянии просидеть с открытыми глазами хоть одну рекламу. А из кресла Гарольд встает, только чтобы дойти до другого кресла. Они с женой сейчас в парных свитерах винного цвета, и из-под его воротничка с закругленными уголками торчит повышенная волосатость, что заставляет меня искоса взглянуть на Николаса, представляя, каким в старости будет он. Последний раз право на свое мнение у Гарольда было в 1995 году, и с тех пор он живет только ради того момента, когда ему разрешат лечь спать.
Поверьте: большего о Гарольде вам знать не захочется. Он как лазанья, уже три месяца стоящая в глубине холодильника. И с каждым слоем становится все хуже.
За ужином он обязательно пьет сельтерскую воду, а его седые до белизны волосы, как и брови, торчат короткими пучками хлопка. Если сидеть прямо напротив, то сквозь этот причудливый пушок все видится в полупрозрачной дымке. Общается он преимущественно фырканьем, кряканьем и хрюканьем. Как-то я наткнулась на него с «Плейбоем» в руках, и он спросил: «Ты когда-нибудь была с мужчиной в возрасте, Нина?»