Хулиган напрокат

— Ты просто так вспыльчиво отреагировала. Да и во время поцелуя мне показалось…
— Тебе. Показалось, — цедит Леся. — Или ты намекаешь, что я плохо целуюсь?
Синичкина! Заноза, ты мелкая! Она еще меня об этом спрашивает? Та, кто въелась своим невинным поцелуем мне в молекулы. Та, кто даже не ответила мне на поцелуй.
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Плохо, — едко выпаливаю я.
И зрачки в глазах Леси становятся в разы шире.
— Неправда. Я… Я просто растерялась. На нас в упор смотрел Алекс.
Ах, Алекс, значит… У меня противно саднит в горле, и я демонтировано веду бровями. Полностью поддаюсь грязному шабашу своего тестостерона:
— Так докажи сейчас, что мне показалось. Твоего Алеши здесь нет. Теряться нечего, Лесь.
— Ольховский, ты пытаешься взять меня на слабо? Мы же не в детском саду, — и пусть она смело таранит меня взглядом, но дрожь в голосе выдает ее начисто.
Леся нервничает. Издеваюсь ли я? Издеваюсь. Потому что начинаю нервничать сам.
— Вот именно. Мы взрослые люди, — сиплю я, гипнотизируя глазами Лесю. — А тебе ведь действительно слабо и…
— Без проблем. Давай, но это только ради того, чтобы ты заткнулся, — она обрывает меня, лихорадочно выдыхая свой резкий ответ.
Я надменно усмехаюсь, но вся моя спесь сбивается, как только девочка в смешной пижаме делает осторожный шажок, и теперь между нами расстояние, которое не измерить даже миллиметрами.
Она решительно вскидывает подбородок и смотрит в мои глаза. И ее прямой и сосредоточенный взгляд не оставляет мне выбора. Внутри лишь сильнее разливается тягучее чувство предвкушения. Щекочет все нервные окончания, заставляя меня неосознанно облизать свои губы.
Черт возьми! Серьезно? Синичкина сделает это? И от этой мысли слишком приятно тяжелеет под ребрами.
Возможно, проходит вечность, прежде чем дрожащие темные ресницы Леси опускаются, а моей щеки касаются ее кончики пальцев.
И все напряжение у меня внутри ухает куда-то вниз живота. К паху…
Она делает судорожный вдох и тянется ко мне на носочках.
Я вижу уже как в тумане ее приоткрытые губы, которые тянутся к моим губам за поцелуем. Я чувствую на губах ее дыхание. Теплое и жутко будоражащее.
Леся действительно целует меня. На расстоянии и даже не обнимая. Нерешительно задевает мои губы своими. Но это и поцелуем не назовешь.
Это просто едва ощутимые прикосновения.
Осторожные, робкие… И, естественно, без языка.
Но и этого достаточно, чтобы заставить мое сердце бешено стучать, тогда как сам стою, боясь шелохнуться. Я просто ощущаю дурманящее тепло, исходящее от Леси.
Ее поцелуи настолько невесомые, что я даже не сразу соображаю, как они прекращаются.
— И как? — слышу с придыханием где-то у своего лица.
Распахнув глаза, попадаю под, пробивающий такой детской наивностью, взгляд Олеси. Я просто напиваюсь ее взглядом не хуже, чем алкоголем. И ведет меня от этого уже не по-детски.
— Ты целуешься плохо, Синичкина, — мой голос срывается в шепот. И когда Леся, так обиженно закусывает нижнюю губу, то срываюсь уже я сам. Жар с размаха ударяет в грудную клетку, и я хриплю на выдохе. — Но я тебя научу.
Не думая, обхватываю ее лицо ладонями. Не думая, просто впиваюсь в ее рот поцелуем.
Взрослым. Жадным. Настоящим.
Настырно толкаюсь языком к мягким губам. Ощущаю их теплых вкус. Такой же, как и сегодня утром…И, черт подери, Леся отвечает мне сама. Первая находит мой язык своим. Моя голова тут же становится ватная, а в венах на всю одуревает пульс.
Кладу ладони на ее талию.
Сжимаю.
Притягиваю к себе. Делаю так, чтобы она и сдвинуться не смогла.
И то, что Олеся не сопротивляется, а сама же обвивает мою шею руками, лишь обостряет каждый мой нерв наголо.
Ее холодные пальчики скользят по моей коже вверх и прячутся у меня в волосах, а миллиарды охрененно теплых мурашек стремительно опускаются по моему телу под ширинку джинсов. Я не могу это контролировать.
Леся слишком уютная и хрупкая. И чересчур много вызывает во мне желаний, которые стоит держать на привязи. Но мать вашу. Ее рот слишком горяч. Ее язык с каждой секундой становится слишком пытлив. А ее запах…
Мои мысли путаются.
Я позволяю себя больше. И мне глубоко плевать, что мы так не догововаривались.
Делаю два шага вперед, оттесняя Олесю к стене. Заставляю прижаться к ней спиной.
Слегка прикусываю за нижнюю губу, и тут же получаю самый крышесносный звук в мире.
Олеся мучительно стонет и с сильной сжимает мои пряди волос на затылке, а у меня мучительно сводит в паху.
Отпрянь же от меня, Синичкина! Вмажь мне сейчас по морде, ибо я чокнулся.
Да, у меня поехала крыша.
Мы, вообще-то, зажимается у стены совдеповской ванной. Оба продрогшие, мокрые и грязные. И дрожащая Леся льнет к моей груди, где мое сердце сейчас выскоблит дыру.
Но до покалывания в кончиках пальцев мне мало. Я больше не я, а один сплошной гормон гребаного сумасшествия и дурости.
Я целую Лесю с, неподдающейся никакой логике, остервенением. Пытаюсь выцепить в себе хоть крупицу здравомыслия и чувства, что мне все это неприятно.
А мне ведь приятно. Приятно, что она пусть и неумело, но мягко отвечает мне на поцелуи. Льнет ко мне из всех сил. Мне приятно вести ладонью по талии, скользить по изгибу спины, а потом позволить себе нырнуть пальцами под этот дурацкий розовый хлопок пижамы.
Тепло бархатной кожи липнет к моим холодным рукам. Я не хочу отрываться от этого. Моя ладонь проскальзывает по ребрам, пока не оказываются там, где должен быть лиф.
Твою мать! Какого черта под пижамной футболкой у Синичкиной ничего? Потому что под моими пальцами голый бархат ее кожи и…
— Макс, не надо… Пожалуйста… — беспомощный шепот в мои губы едва ли отрезвляет.
Я перестаю чувствовать хаотичное движение Лесиных ладоней у себя в волосах. Теперь они упираются мне в грудь.