Девушка в белом кимоно
— Я знаю потому, что он американец, — я вскидываю голову, удивленная собственной дерзостью. Потом тут же ее опускаю. Внутри все обрывается. Что я наделала? — Мне очень жаль, я ни в коем случае не хотела оскорбить вашу семью. Прошу вас, не говорите ничего своему отцу, или я... Я не могу... — и внезапно я не могу ни дышать, ни думать. Теперь мне хочется, чтобы кто-нибудь сказал мне, что делать.
Близится эмоциональная буря, и мне хочется спрятаться от нее, укрывшись в лесу, вместе с лисами, которые сейчас, должно быть, хохочут надо мной. Может, они и рассказывают бабушке обо всем, что видят, но мне они не говорят ни слова.
От вспышки до взрыва должно пройти какое-то время, и я начитаю отсчитывать секунды.
Одна тысяча и одна.
Одна тысяча и две.
Одна тысяча и...
— Должен признаться, против американцев трудно устоять.
Что? Я позволяю себе взглянуть на него украдкой, сквозь ресницы. Сатоши не в ярости и даже не зол на то, что я предпочла ему другого, американца, и он... улыбается? Может быть, у него и правда есть другая девушка на примете и он обладает добрым, понимающим сердцем?
Он решает продолжить нашу прогулку, и мне не остается ничего другого, как последовать за ним, не сводя с него взгляда.
— Знаешь, что такое бейсбол, Наоко?
Я киваю, все еще в ошеломлении от его реакции, но не теряю настороженности. Хаджиме играет в бейсбол. Знает ли об этом Сатоши? Это что, вопрос с подвохом, потому что американская команда только что выиграла широко разрекламированный матч? Он только подводит к тому моменту, когда обрушит на меня поток брани и отвращения?
— Американский бейсболист Джо Ди Маджио женился на известной кинозвезде с белыми волосами. Я встретился с ними в Токио, когда они были здесь во время своего медового месяца, — он разворачивается и бросает на меня внимательный взгляд. — Клянусь, она загипнотизировала меня своими огромными голубыми глазами.
Он смеется, и я невольно улыбаюсь.
Я прекрасно знакома с магнетизмом голубых глаз. Когда я впервые увидела Хаджиме в Йокосуке, то сама была очарована его взглядом. Казалось, что они улавливали свет, как вода улавливает солнечные лучи.
— Так что да, Наоко, я понимаю, чем они так притягательны. Но... — Сатоши замолчал, и его широкая улыбка стала мягкой. — Но мне также нравятся и глаза цвета глубокой ночи, которые сияют, как редкие черные бриллианты, — подмигивает он. — Может быть, и тебе тоже?
У меня оттаивает лицо, но я по-прежнему смотрю на деревья. Я в полном смятении. Да, он очарователен, но эти его манеры не могут быть проявлением искренности. В Японии существует только два типа любви: семейная, к жене и детям, и в отношениях с окружающим мужа миром — помимо семьи. Я хочу, чтобы у меня были оба этих типа, но я хочу свой собственный дом, а не тот, который находится во власти язвительной свекрови.
Мы продолжаем прогулку в полном молчании.
Почему он не сердится? Он должен был уже объявить наш союз невозможным, и это заставило бы мою семью хотя бы задуматься о том, чтобы выдать меня за Хаджиме. Сатоши нарушает все правила.
— Что-то ты задумалась. Где ты сейчас? — спрашивает Сатоши.
— Ах, — я бросаю на него взгляд и снова торопливо отвожу глаза. Если бы мы сейчас были на официальной церемонии знакомства, то я бы заговорила о садовых растениях, чтобы продемонстрировать свои знания о них и внимание к деталям. Или спросила бы о его исследованиях в сфере электроники и стала бы восклицать, как велики и значительны его планы и намерения. Но мой язык меня подводит.
— Я думаю о легенде о коте и о глупом правиле, которое благодаря ему появилось.
Он разражается смехом и бросает на меня заинтересованный взгляд.
— Очень похоже на эти официальные церемонии знакомства, не находите? — спрашиваю я, искоса посматривая, не улыбается ли он.
— Жил-был один великий духовный учитель, которому во время медитации постоянно мешали шум и мяуканье, издаваемые чем-то недовольным монастырским котом...
— Да, — киваю я, радуясь тому, что он знает, о какой легенде я говорю. — И его ученики решили связывать кота на время службы, чтобы тот не мешал их учителю.
— А когда кот умер, — Сатоши поднял палец и драматически продолжил: — Они нашли другого, которого тоже стали связывать, пока это не стало ритуалом, необходимым для достижения должного уровня сосредоточения и погружения в медитацию на долгие века.
На этот раз мы засмеялись оба.
— Наоко, — говорит он, останавливаясь на подходе к дому. — Пожалуйста, знай, что я восхищен твоей честностью и не предам ее, передав твои слова своему отцу, как и не стану обвинять ни в чем твою семью. Ты можешь мне доверять, — уголки его губ приподнялись. — И хоть я и понимаю, что твое сердце занято, поймешь ли ты меня, если я спрошу, есть ли хоть малейший шанс, что ты передумаешь? — он открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но тут же его снова закрыл, когда увидел, что от парадного входа к нам приближаются окаасан и мать Сатоши.
По моей спине прошелся холодок. День и так выдался для меня непростым, но только сейчас я осознала, что я опозорила окаасан. Я вне себя от ужаса, и у меня не осталось ни капли сил. Если дочь гуляет, где хочет, и об этом никто не знает, это говорит о том, что и ее мать тоже не добродетельна.
Отец, должно быть, вне себя от ярости.
* * *
Визит, который я пропустила, заканчивается вежливой беседой. Я снова кланяюсь с извинениями перед матерью Сатоши, и сам Сатоши быстро перебивает меня со словами о том, что извинения не нужны, потому что их визит был хоть и коротким, но исключительно приятным и они получили удовольствие. Его вмешательство не дало его матери ответить и спасло меня от дальнейшего позора. Мы обмениваемся улыбками, и едва заметным кивком он выпроваживает ее из нашего дома.
Стоя на пороге, я смотрю, как они уходят. Сатоши что-то говорит, помогая себе взмахами одной рукой, а вторую протягивает матери. Они опирается на него и говорит что-то, что заставляет его искренне рассмеяться.
— Ты улыбаешься, — говорит бабушка возле моего локтя.
Я оборачиваюсь, быстро теряя улыбку.
— Он просто меня удивил.
— Как рисовый шарик, неожиданно попавший в рот, нежданно, но очень приятно, — и ее губы складываются в хитрую улыбку.
Вдруг так же неожиданно я ощущаю на своей руке пальцы Таро, которые он сжимает, оттаскивая меня в сторону.
— Сначала ты позоришь нас, пригласив в дом этого грязного гайдзина, а теперь, когда твой отец пытается очиститься от слухов, которые могли из-за этого возникнуть, ты опаздываешь? Ты что, ничего не понимаешь, сестра? — его глаза готовы выскочить из орбит.
— Я понимаю, что никому нет никакого дела до того, чего я хочу, — я выдергиваю свою руку из его пальцев, но не опускаю глаз.