Мой год с Сэлинджером

«Зато в Польше делали», — подумала я.
— А его безопасно использовать?
— Безопасно? — Газовщик взглянул на меня так, будто я только что спросила, голубое ли небо, прищурился и улыбнулся. У него были голубые глаза, окруженные мелкими морщинками. — Нет, я бы не сказал, что его безопасно использовать. Это же открытый огонь. Прошли мимо — загорелось пальто. И это самое невинное, что может произойти. Даже если его правильно установить, что, если произойдет утечка? Лучше пользоваться электрическим обогревателем. Или мерзнуть, раз на то пошло… — Мужчина взглянул на меня, выпрямился и склонил голову набок: — Вы тут одна живете? — Вдохнув пропахшего газом воздуха, он кивнул в сторону дома: — В этом… месте?
Мне кажется, он хотел сказать «в этой дыре», но сдержался.
— Нет-нет, — поспешно ответила я. — Со мной живет бойфренд.
Газовщик смотрел на меня и кивал. А потом неожиданно приосанился и сунул руки в карманы, расставив локти, как распростертые крылья.
— Ваш бойфренд должен лучше о вас заботиться, — заявил он и достал из кармана ключи. — Ладно. Проветрите помещение в течение двух часов. Мы открыли все окна. Вам есть куда пойти?
Я кивнула. Я могла пойти в «Эль» или к своей подруге Кейт, которая жила за углом: недавно она сняла большую квартиру над железной дорогой.
— Хорошего вам вечера, — пожелал газовщик. — Сегодня не закрывайте окна на ночь. Пусть квартира проветрится. Вам нужен свежий воздух, даже если будет холодно.
— Свежий воздух, — повторила я, а мужчина сел в грузовик и завел его. — Ясно. Свежий воздух.
 
В конце месяца Макс снова позвал меня на чтения в «Кей-Джи-Би». Мы сидели с веселой компанией молодых редакторов и писателей, которые после чтений задержались и еще долго пили виски с содовой — редкий случай, обычно все быстро расходились по домам.
— Чем ты занимаешься целыми днями? — спросил Макс. — То есть чем занимается твоя начальница? Кроме того, что курит и болтает по теле фону.
Я растерянно уставилась на него; улыбка на моем лице застыла, я не знала, что ответить.
Мое молчание, должно быть, испугало Макса; он глотнул виски для храбрости и замахал руками, извиняясь:
— Забудь. В последнее время у нас с ней не ладится.
В последнее время Макс действительно частенько бывал у начальницы в кабинете, и они всегда переходили на крик. Макс метил на место партнера в агентстве, но, кажется, переговоры зашли в тупик. Я не знала всех подробностей, но думаю, проблема заключалась в старомодной системе оплаты, принятой в агентстве: зарплаты литературных агентов зависели от старшинства, а не от продаж. В любом другом агентстве Макс с его обширным списком клиентов и миллионными сделками был бы самым высокооплачиваемым агентом, но у нас его доходы шли в общую кассу. Кроме того, чтобы стать партнером, он должен был заплатить агентству, хотя я не знала сколько. Наверняка больше моей зарплаты. Честно говоря, я не знала, почему он еще не уволился.
— Но мне правда интересно, — добавил Макс, глядя не на меня, а на стену, где висел большой советский плакат — отпечаток с гравюры на дереве с изображением рабочего, держащего в руке то ли молот, то ли нечто подобное. — Чем она занимается? Книги она не продает, это я точно знаю. — Он сжал челюсти и вдруг повернулся ко мне, напряженно улыбнувшись, отчего в уголках его рта образовались морщинки. Макс выглядел уставшим. — Что же она делает? Шлет письма с угрозами всем, кто упомянет Сэлинджера на своей странице в Интернете?
Я рассмеялась. А ведь Макс был прав.
— Она занята сделкой с «Шестнадцатым днем Хэпворта».
— Ах, точно! — Макс допил оставшееся на дне бокала виски. — «Шестнадцатый день Хэпворта». Это что-то с чем-то…
Как и мой отец, Макс был актером в молодости и сохранил прекрасную актерскую дикцию.
— Погоди, — вдруг воскликнул он, — а ты уже работала, когда… — Он задумался и выпятил губы. — Ты работала, когда случилась история с письмом? Или это было до твоего прихода?
Я пожала плечами — мало ли какую историю Макс имел в виду.
Он хлопнул ладонями об стол:
— Ну, так послушай. — Его темные глаза засветились от удовольствия. — Как-то раз — наверно, это было до того, как ты к нам пришла, — я пролистывал папку с меморандумами от твоей начальницы. Там все было как обычно — «прошу удалить из контракта этот пункт» и так далее. — Я рассмеялась. Я хорошо знала ее манеру. — И тут вдруг вижу письмо, адресованное некой мисс Райдер. — Макс выдержал драматическую паузу. — Я начал читать и прочел вот что: «Дорогая мисс Райдер, спасибо за ваши письма мистеру Сэлинджеру. Как вам наверняка известно, мистер Сэлинджер не желает получать письма от читателей… (Он цитировал стандартный ответ, и я закивала.) Поэтому мы не можем передать ему ваше письмо. Спасибо, что вернули письмо мистера Сэлинджера… Но поскольку мистер Сэлинджер просил не пересылать ему почту, мне придется вернуть это письмо вам».
— То есть кто-то отправил Сэлинджеру его собственное письмо? — растерянно спросила я.
Макс поднял руку, мол, погоди.
— Я проверил адрес отправителя — эта мисс Райдер жила в Беверли-Хиллз, Лорел-Каньон или где-то там. Короче, в Лос-Анджелесе. В Голливуде. — Макс многозначительно посмотрел на меня из-под полуопущенных век. — Тогда я прочел письмо, которое твоя начальница возвращала отправителю.
«Дорогой мистер Сэлинджер, — говорилось в письме. — Мне очень нравится ваше творчество, особенно „Фрэнни и Зуи“. Я перечитывала этот рассказ много раз». — Макс пожал плечами. — Ну и все как обычно, короче. И дальше: «Я знаю, что вы оберегаете свою личную жизнь и не хотите, чтобы ваша личная переписка, что называется, гуляла по миру. Месяц назад я участвовала в аукционе, одним из лотов было ваше письмо. Я стала торговаться и купила письмо, намереваясь вернуть его вам. Я вложила его в конверт».
— Как мило! — воскликнула я.
Я была если не пьяна, то точно слегка навеселе. Я знала, что письма Сэлинджера стоили целое состояние. Его бывшие друзья и знакомые продавали их за кругленькие суммы, навлекая на себя гнев писателя. Однажды он попросил Дороти Олдинг сжечь их переписку. К моему удивлению, она послушалась, и это поразило меня, в частности, потому, что я знала, как трепетно в агентстве относятся к сохранению всей документации; кроме того, разве не было у Дороти своего рода обязательств перед литературоведами, историками литературы? Хотя, пожалуй, нет, она чувствовала себя обязанной только своему клиенту.
— Какой славный поступок.
Макс снова поднял руку:
— В конце она написала: «Надеюсь, теперь вам станет спокойнее. Искренне ваша…» — Он сделал паузу и округлил глаза. — «Вайнона Райдер».
— Да ты шутишь! — воскликнула я.
— Ни капельки, — Макс скрестил руки на груди и улыбнулся. — Вайнона Райдер.
— Не понимаю… — Я глотнула свой напиток, в котором остался один лед. — Начальница, разумеется, знала, что Сэлинджер захотел бы, чтобы письмо ему вернули. Он вроде даже судился с кем-то из-за писем, верно?