Мой год с Сэлинджером

 
* * *
   
Кириллу — с него начинается эта история и им же заканчивается
 
 
«Весь этот день, видит Бог, был не только днем каких-то внезапных предзнаменований и символических явлений, но он весь был построен на широчайшем использовании письменности как средства общения» [1].
 
Дж. Д. Сэлинджер. «Выше стропила, плотники»
 
    
От автора
Абигейл Томас пишет, что в своих мемуарах старалась рассказать «правду, насколько это возможно», вот и я в этой книге стараюсь рассказать правду, насколько это возможно. В работе над книгой мне помогли интервью с людьми, которых я знала в описанный в ней период, и собственные дневники того времени и последующих лет.
В повествовательных целях я немного изменила хронологию событий и изменила имена и характерные черты внешности большинства упомянутых в книге людей.
Не считая этих мелких нюансов, это совершенно правдивая история моего года с Сэлинджером.
    
Все мы были девчонками
Нас были сотни, тысячи. Мы тщательно одевались в сером утреннем свете в Бруклине, Квинсе, Нижнем Ист-Сайде, выходили из квартир с сумками, пухлыми от рукописей, и читали эти рукописи, стоя в очереди в польской булочной, греческой кулинарии, закусочной на углу или кофейне в ожидании утренней чашки кофе, некрепкого и сладкого, и дэниша, чтобы съесть его в поезде метро, где, если повезет, нам уступили бы место, чтобы мы могли продолжить читать рукописи по пути в офис в Мидтауне, Сохо или на Юнион-сквер. Мы были девчонками, естественно, совсем девчонками; сходили с поезда шестого маршрута [2] на Пятьдесят первой улице и шли мимо «Уолдорф-Астории» и Сигрем-билдинг на Парк-авеню, одетые одинаково в одну из вариаций на тему — отглаженная юбка и свитер, как у Сильвии Плат с фотографии из колледжа Смит. И юбку, и свитер покупали наши родители, жившие в обеспеченном пригороде, поскольку наших мизерных зарплат едва хватало, чтобы заплатить за квартиру, не говоря уж об обедах в ресторанах поблизости наших контор или ужинах в кафе даже в дешевых районах, где мы делили многокомнатные квартиры на весь этаж с такими же девчонками — ассистентками в других литературных агентствах, издательствах и реже в некоммерческих литературных организациях. Весь день мы просиживали нога на ногу на крутящихся стульях, отвечали на звонки, встречали авторов, выдерживая нужную пропорцию энтузиазма и отстраненности и ничем не выдавая правды — а правда заключалась в том, что мы пошли работать в этот бизнес не потому, что мечтали подавать воду другим писателями, а потому, что сами хотели стать писателями и работа в издательстве или литературном агентстве представлялась наиболее социально приемлемым способом достичь этой цели, хотя почти сразу становилось ясно, что это, вероятно, не лучший способ. В прошлую эпоху, как верно подмечали наши родители — а мои родители твердили каждый день, — нас называли бы секретаршами. Как и секретаршам в эпоху наших родителей, почти никому из нас не светило повышение и буквально единицам грозило выбиться, что называется, из грязи в князи. Мы шептались о тех, кому повезло, о тех, чьи боссы разрешили им читать рукописи, вести клиентов и обучили ремеслу, о тех, кто проявил небывалую инициативу и сломал систему; и все мечтали оказаться на месте этих везунчиков, думали, что, если очень захотеть и перетерпеть годы нищенской оплаты труда, годы на побегушках у начальства, у нас получится оказаться по ту сторону, оказаться писателем, уверенно стучащимся в дверь кабинета начальника, — но захотели бы мы оказаться там после всего этого? Вот в чем вопрос.
    
Зима
 
Всем нужно с чего-то начинать. Я начинала с темной комнаты с книжными шкафами от пола до потолка; бесконечные ряды книг, рассортированных по авторам, книги из всех возможных периодов двадцатого века с обложками, хранящими приметы эпохи, когда они вышли в свет, — филигранная графика 1920-х, скучный горчичный и бордовый переплет конца 1950-х, воздушные акварели 1970-х. Книги определяли мои дни и дни всех, кто работал в нашей тесной и темной кроличьей норе. Имена с книжных корешков мои коллеги произносили голосами приглушенными и почтительными, ибо для людей из литературных кругов эти имена были богоподобными: Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Дилан Томас, Уильям Фолкнер. Но наша кроличья нора была — и остается — литературным агентством, а это значит, что имена с корешков означали кое-что еще — кое-что, что заставляло всех говорить тоном приглушенным и почтительным, кое-что, что, как мне раньше казалось, никак не связано с книгами и литературой: деньги.
    
Три дня снегопада
В первый день работы в агентстве я оделась тщательно, выбрав костюм, казавшийся мне подходящим для офиса: короткая шерстяная юбка в сине-зеленую клетку и темно-зеленая водолазка, застегивающаяся на молнию на спине, модель 1960-х годов из лондонского секонд-хенда. Образ довершали плотные черные колготки и черные замшевые мокасины родом из Италии, которые купила мне мама, считавшая приличную обувь не роскошью, а необходимостью. Прежде я никогда не работала в офисе, но была актрисой и в детстве, и в колледже, и после колледжа и воспринимала этот наряд как сценический костюм. Я играла Смышленую Молодую Ассистентку, Офисную Помощницу На Все Руки.
Я, пожалуй, зря уделила так много внимания костюму, потому что ничего не знала о работе, которая ждала меня, и об агентстве, которое меня наняло. Я даже не успела осознать, что меня приняли на работу: все произошло так быстро. За три месяца до этого я бросила аспирантуру — или получила степень магистра, если с другой стороны посмотреть, — и прилетела домой из Лондона, вернувшись в родительский дом в пригороде почти без багажа, зато с огромной коробкой книг. «Хочу писать свои стихи, а не анализировать чужие», — призналась я своему бойфренду из колледжа, позвонив ему по старинному телефону-автомату, установленному в коридоре моей общаги в Хэмпстеде. Своим родителям я в этом признаваться не стала. Им я сказала, что мне просто было одиноко в Лондоне. А они, в соответствии с принятым в нашей семье кодексом молчания, не стали расспрашивать меня о моих планах. Вместо этого мать повела меня по магазинам: в «Лорд энд Тэйлор» мы выбрали костюм из шерстяного габардина с бархатной отделкой — юбка-карандаш, приталенный жилет, как у Кэтрин Хепберн в «Ребре Адама», — и остроносые замшевые туфли на шпильке. Пока портной подкалывал мне рукава, чтобы подогнать костюм по фигуре, я поняла, что мать надеется, будто приличный костюм обеспечит мне приличное трудоустройство.
За неделю до Рождества подруга Селеста привела меня на вечеринку, где ее старая знакомая, не вдаваясь в особые подробности, рассказала, что устроилась на работу в научно-фантастическую редакцию крупного издательского концерна. «Как ты туда попала?» — спросила я. На самом деле мне не хотелось ничего знать о процессе найма, просто показалось странным, что человек с дипломом по английской филологии, интересующийся серьезной литературой, согласился на такую работу. Вместо ответа подруга Селесты дала мне карточку.