Ничего, кроме нас
Заметив, что я замерла и потрясенно смотрю куда-то в одну точку, Черил повернула голову и увидела то же, что и я. Тщательно подготовленную сцену конвоирования арестанта сопровождали титры:
«АДАМ БЕРНС, ФИНАНСОВЫЙ МАГ С УОЛЛ-СТРИТ, АРЕСТОВАН ЗА НЕЗАКОННЫЕ ОПЕРАЦИИ С ЦЕННЫМИ БУМАГАМИ».
Обхватив голову руками, я зажмурилась, желая, чтобы окружающий мир куда-нибудь провалился. Я знала, что это приближается. Но видеть эту картину — твоего брата, грубо толкая в спину, волокут в наручниках, — эту сцену публичного шельмования, организованную окружным прокурором Манхэттена…
Немного утешало одно: по крайней мере, там, где сейчас мама, нет телевизора. Когда мы приехали ко мне, Черил решительно настояла на том, чтобы подняться наверх. Она сидела напротив меня — ни дать ни взять социальный работник, имеющий дело с опасным пациентом, — пока я звонила Дженет в ее фальшивый замок в Гринвиче. После гудка включился автоответчик. Я оставила для Дженет короткое сообщение, сказав, что очень сочувствую по поводу случившегося с Адамом, что я к ее услугам, если понадобится помощь — тем более что скоро должен родиться малыш, — и что она, наверное, слышала о папе и о том, как тяжело, что все это навалилось одновременно.
Когда я заговорила об отце, у меня задрожал голос — осознание того, что его больше нет, было как удар в лицо. Я посмотрела на часы. Я не ложилась с тех пор, как проснулась вечером в субботу, а сейчас было уже 18:12. Понедельника! Я сказала, что Черил может идти. Она возразила, что побудет, пока я не усну по-настоящему.
— Мне не нужно, чтобы ты играла при мне конвойного, Черил.
— Я просто выполняю распоряжение Си Си.
Я разделась. Приняла таблетки. Забралась под одеяло. Накрыла голову подушкой и позволила себе расслабиться, отдавшись на волю непомерному горю. Снотворное сделало свое дело. Проснулась я в пятом часу утра, и боль мгновенно вернулась. Я пошла на кухню, чтобы приготовить кофе, и нашла записку от Черил. Она писала, что ушла в восемь вечера, убедившись, что я просплю всю ночь, что, если потребуется, я могу звонить ей в любое время. И я уверена, что ты обязательно справишься с этим горем.
На автоответчике — я выключила на ночь звук на телефоне — тоже были сообщения. Первое от мамы:
«Сейчас три часа ночи. Я только что вернулась из больницы — потребовала, чтобы меня выписали, хотя дежурный врач сначала никак не соглашался. Сейчас я дома. Спать не хочу — все еще прихожу в себя после комы, в которую они меня погрузили. Приезжай, как только проснешься и прослушаешь это».
Через полчаса я была у мамы. Торопливо обнявшись со мной, она заговорила быстро и деловито:
— Рассказывай, что там с организацией похорон.
Выслушав мой отчет, мама согласилась, что я все сделала правильно, после чего сказала, что все остальное берет на себя.
— Теперь мой выход.
С тревогой мама стала расспрашивать про Адама. Я рассказала ей о сообщении от Сэла Грека, которое тоже пришло утром на автоответчик. Он рассказал, что через два дня состоится слушание по делу об освобождении под залог, а пока ему удалось улучшить условия содержания Адама, добившись, чтобы его не поместили в кошмарную тюрьму на острове Райкерс. Он гарантировал, что Адам будет присутствовать на похоронах… хотя и в сопровождении людей в штатском.
— Еще Сэл сказал, что сегодня утром позвонит тебе и договорится о встрече… он хотел бы приехать к тебе сюда, сегодня же.
— Чтобы еще раз рассказать мне, что ты ни в чем неповинна, мисс Чистые Руки?
— Мама…
— Я не намерена сейчас это с тобой обсуждать. Как говаривала моя собственная мать, смерть хороша тем, что горевать некогда: нужно заниматься похоронами и еще много о чем хлопотать. Мама любила устраивать похороны. Это входило в число ее любимых развлечений. Потому что укрепляло ее мрачный взгляд на жизнь. Так что сейчас я намерена действовать согласно ее образу мыслей и сосредоточиться на том, чтобы отправить твоего отца туда, где уж он должен оказаться согласно его идиотской религии.
Я хотела высказаться в том смысле, что лучше уж представлять папу в каком-никаком раю, чем думать, как он сиротливо лежит на холодной полке в больничном морге. И хотела спросить маму, как ей удалось так быстро оправиться от действия седативных препаратов, которые ей давали в больнице. На это она ответила сама, не дожидаясь моего вопроса:
— Дежурный стажер в этом сумасшедшем доме настаивал на том, чтобы я осталась в палате до утра. А я похвалила его за то, какие хорошие лекарства мне подобрали. Их снадобья отправили меня в нокаут и помогли проскочить фазу истерики, но сделали это мягко, не так, будто мне дали по голове бейсбольной битой. Ну, а потом я ему сказала: раз меня не заперли и не обрядили в смирительную рубашку, я ухожу… и попробуйте только меня остановить.
— Ты — настоящий пример того, как надо приходить в норму.
— Не уверена. Просто я решила держать свое горе при себе, пока все это не закончится. Теперь я хочу прояснить одну вещь: недопустимо, чтобы Питер явился на похороны.
— Уверена, что об этом мы можем не беспокоиться.
— Откуда такая уверенность? Может, тебе известно, где он сейчас?
— Как и ты, я еще никак не приду в себя из-за всего, что случилось за эти тридцать шесть часов. И я понятия не имею, где Питер.
— Обещай, что не понесешься его разыскивать.
Я, признаться, собиралась попросить Хоуи, чтобы он этим занялся. А заодно собрал информацию о том, что пишут в прессе по нашим делам.
Мама обо всем этом ничего не знала, хотя Мардж, ее невероятно эффективная секретарша, наверняка делала вырезки всех заметок и даже, возможно, записывала на видеомагнитофон телевизионные репортажи о задержании Адама. Мама была из тех людей, которые стремятся владеть всей информацией. А вся эта ее стремительность и деловитость в то утро — я это ясно понимала — была не чем иным, как способом заглушить отчаянную душевную боль.
Вчера в продаже появился номер «Эсквайра» со статьей Питера. Выйдя от мамы около семи утра, я купила номер у газетчика на углу Восемьдесят шестой улицы и Бродвея, затем свернула на юг и зашла в «Бургер Джойнт», мою любимую забегаловку в этом районе. Я ела яичницу с тостами, пила кофе — который здесь был очень неплох — и читала текст Питера, тщательно отшлифованный и чеканный. Восхищаться написанным мне никак не хотелось. Однако на меня произвели впечатление эрудиция Питера, его начитанность и то, как искусно он бросает читателя прямо в паутину, сотканную из обманов, семейных и социальных, как он недвусмысленно указывал на то, что махинации на Уолл-стрит отражают культуру общества, находящегося в плену у «денег как определяющего принципа в отношениях между людьми». Все эти темы Питер мастерски вплел в историю нашего брата — рассказ о том, как тот пытался заслужить одобрение отца, но всегда чувствовал себя «непокорным спортсменом, которого вынуждают подчиняться», — с целью показать, что жизнь Адама разрушила развившаяся в нем «потребность» зарабатывать большие деньги. Шли описания «тепличной» жизни нашей семьи в Олд-Гринвиче, внезапного отказа Адама от хоккея с шайбой (по той причине, предположил Питер, что «у него никогда не было инстинкта убийцы»), нескольких лет тренерской работы в школьной команде, а потом возрождения Адама в роли Ковбоя Мусорных Облигаций и того, как он подпал под чары коррумпированного горячего гуру по имени Тэд Стрикленд… Все это подавалось очень эмоционально и в то же время складно, с вниманием к стилю. Дочитывала я, охваченная отчаянием, потому в конце Питер открыто предполагал, что публикация этой истории будет означать арест Адама и верный конец его, Питера, отношений с отцом: «Папа, оставаясь морпехом до мозга костей, никогда не простит мне того, что я нарушил его принципы, его глубоко укорененный код верности семье». По крайней мере, Питер, надо отдать ему должное, ни разу даже не попытался оправдаться в своем решении раскрыть правду об Адаме. Он избегал ханжества и морализаторства. Зато задавал много вопросов о том, насколько приемлемо (или неприемлемо) обвинять близкого и любимого человека, если тот совершил преступное деяние. Ни разу он не попытался склонить читателя на свою сторону. Как редактор, я невольно восхищалась тем, с каким искусством Питер рассуждал о важнейших этических проблемах, поднимаемых в статье, ни разу не попытавшись навязать свои мысли читателям. Он предлагал им сделать собственные выводы, возможно, даже осудив его решение обнародовать преступления брата. Питер не боялся порицания и давал понять, что предвидит обвинения в беспринципности и предательстве.