Иван Грозный. Двойной портрет
Стефан Баторий — один из предводителей пестрых наемных отрядов, начиная от Колиньи, Александра Фарнезе и Морица Оранского и кончая Валленштейном, мастеров военной техники, державших армию верой в свою счастливую звезду, и на самом деле бесконечно изобретательных и изворотливых. В войске Батория встречаются чуть ли не все нации Европы: помимо поляков, литовцев, русских и венгерцев, которых он набрал в своих старых и новых владениях, под его знамена стекаются немцы, бельгийцы, шотландцы, французы, итальянцы. Очень трудно было держать дисциплину среди этих искателей счастья и добычи, выходцев из всех стран Европы. При взятии Полоцка в 1579 году поляки и венгерцы, единственно занятые жадной заботой, как бы не потерять своей доли добычи, выстраиваются в боевом порядке и бросаются друг на друга. Перед сдачей Великих Лук в 1580 году венгерцы, рассчитывая при штурме получить город на разграбление, убивают русских парламентеров, спустившихся со стены осажденной крепости.
Не менее трудно было политическое положение Батория. Шляхта не хотела ни служить в войске, ни платить налогов: в автономных сеймиках менее всего находилось охотников вникать в интересы государства. Как тут было осуществить план нового короля, состоявший в снаряжении хорошей ударной армии, которую следовало быстрым натиском повести в центральные области Московского государства, чтобы отрезать Ливонию и вырвать ее у Грозного!
Оригинальный проект Батория — создать постоянное войско из крестьян королевских имений — не прошел. Шляхетские сеймы предлагали королю вместо того никуда не годное посполитое рушение, то есть поголовное ополчение.
Король должен был не только торговаться с вальным, то есть общим, сеймом о налоге, но еще и объезжать отдельные воеводства и заключать частные соглашения с особенно непокорными сеймиками, напрасно стараясь внушить шляхетским корпорациям областей, более отдаленных от театра войны, что отвоевание Ливонии имеет общегосударственное значение, что земледельческая страна должна иметь свои вывозные порты и т. д. Каждый год возобновлялась борьба с сеймами, ставившая под угрозу полного крушения раз избранную королем систему. Во время самых походов Баторию приходилось сталкиваться с бесконечными взаимными перекорами панов, у которых были свои понятия относительно распределения коронных должностей: эти притязания гораздо более стесняли короля, чем местнические счеты, составлявшие особенность Москвы.
Баторий сумел удержаться в этих шатких условиях и, мало того, искусно использовать таланты шляхты, увлечь большую часть ее к ведению войны, начертавши перспективы польской великодержавной политики. После его смерти это дело попадает в слабые руки бесталанного Сигизмунда III, но все, что смог осуществить его малоспособный преемник — завоевание Смоленска, Северской области и временное занятие Москвы, — исполнено силами и личностями, которые набрал и вдохновил Баторий. У него был верный глаз на способных людей и обаяние, привлекавшее их. Из военной школы Батория вышел его неизменный спутник, сначала канцлер, потом гетман, Замойский, «завоеватель городов», дипломат, политический оратор. Учеником Батория был и молодой Жолкевский, восходящая звезда короткого державно-политического периода Польши, уже не нашедший настоящего применения своим разнообразным дарованиям.
Шляхту пришлось привлекать обходными путями, записью в отряды добровольцев, наймом на частные средства короля и магнатов; это были ливрейные люди, как во времена Алой и Белой розы в Англии. Частные войска создавали новые затруднения верховному командованию. Когда при виде грабежа Полоцка вспыльчивый Баторий хватил саблей солдата, тащившего добычу, оказалось, что это был наемник, состоявший на службе гетмана Мелецкого, и важный сановник обиделся на короля.
В карьере Батория немалую роль сыграла удача. Трансильванский воевода занял престол Ягеллонов и взял на себя руководство войной, тянувшейся уже двадцать лет, когда его великий противник успел дойти до полного истощения. С уверенностью можно сказать, что борьба носила бы совершенно иной характер, если бы Грозный и Баторий встретились в 1566 году, в эпоху первого Земского собора, когда организация военной монархии была в расцвете, когда и служилые и торговые люди объявляли о своей готовности энергично продолжать военные действия. Правда, Баторий, воитель по призванию, популярный среди солдат командир, представлял собою именно такого государя, какого жадно вызывал в своем воображении Пересветов. Зато Иван IV своими качествами военного администратора мог по-своему уравновесить блестящие данные Батория, как стратега и тактика. Вся беда состояла в том, что кадры его войска крайне уменьшились и сократились донельзя финансовые средства.
В. Новодворский [22], исследователь борьбы за Ливонию в 1579–1582 годах, объясняет неудачи Москвы в последние три года войны исключительно подавленным состоянием Ивана IV; у царя было громадное войско — до 300 тысяч, которое он не решился пускать в дело вследствие полной своей растерянности; вот почему Баторий со своими сравнительно незначительными силами мог беспрепятственно делать одно завоевание за другим. Новодворский вполне прав, когда говорит об угасании личности Грозного, преждевременной старости: перед нами уже не тот человек, который в 1550—1560-х годах развернул такую мощь военной и торговой державной политики. Но бессилие, бездеятельность, утрата веры в свое счастье, обнаруженные царем, находятся в тесной связи с действительным крушением его дела.
На чем основано представление Новодворского о громадной армии Ивана IV, — мы не знаем. Цифры в 300 тысяч, кажется, никогда не было в Москве. В эту же пору, после стольких походов, надо думать, было трудно собрать и 50 тысяч. Однако имей Грозный даже и такое войско, он мог бы если не прямо нападать на корпуса Батория, занятые осадами, то, по крайней мере, исполнять опасные для польского короля диверсии во фланги, в Ливонию, на Оршу и на Киев. Но очевидно и таких сил не было, и отсюда новое основание его странного бездействия.
Очень характерно, что вожди наемников, служившие Ивану IV, Магнус и Фаренсбах покинули его и перешли к Баторию: они почуяли, что дело царя проиграно.
5
До решительного столкновения с Баторием Иван IV относился к своему противнику с необычайным пренебрежением. В 1577 году Баторий был занят осадой отпавшего от Польши Данцига и не мог воспрепятствовать походу Грозного на Лифляндию. Когда польский король жаловался, что царь без объявления войны забирает у него ливонские города, Иван IV отвечал: нечего королю беспокоиться о Ливонии, старой московской вотчине, когда его самого взяли с неведомого Семиградского воеводства только для занятия польской короны и Литовского великого княжества.
При переговорах о вечном мире Иван IV ставит большие требования, между прочим, выдачу ему Киева, Канева и Витебска. Он выдвигает по этому поводу новую династическую теорию: литовские Гедиминовичи происходят от полоцких Рогволодовичей: «Эти князья были славные великие государи, наши братья, во всей вселенной ведомые и по коленству (родству) нам братья; поэтому корона польская и великое княжество литовское — наши вотчины, ибо из этого княжеского рода не осталось никого, а сестра королевская (ставшая женою Батория) государству не отчичь». Когда литовские послы, оскорбившись отзывом о новом короле, сослались на избрание Давида, происходившего из низкого звания, Грозный ответил с обычной самоуверенностью: «То избранник Божий, а здесь выбранный мятежом человеческим».