Аркадия (СИ)
– Привет, Тузло, – сказал тот весело. – У Миры для тебя кое-что есть.
Большой и страшный серый волк посмотрел на меня прозрачными глазами, словно прикидывая, этот ли мешок с костями называется Мира и можно ли просто сожрать её целиком, а я нервно сглотнула, лишь крепче прижимаясь к Илье.
– Не бойся, – тихо проговорил он, кладя ладони мне на плечи.
– Вообще не боюсь, – дрожащим голосом уверила я. – Ты же со мной.
И запустила пальцы в контейнер, подхватила печенье за самый крошечный краешек и протянула Тузику. Волк подошёл, осторожно понюхал угощение, облизнулся, но есть не торопился: сначала сложил белёсые подушечки бровей домиком и перевёл взгляд на Илью.
– Можно, – разрешил тот, и в ту же секунду печенье из моих пальцев исчезло.
– Смотри-и-и! – Я восторженно подняла ладонь к лицу. – Рука-то на месте! Но я ничего не поняла, я попробую ещё разок, ладно?
Я протянула Тузику второе печенье, потом третье, и когда контейнер опустел, я вдруг обнаружила себя сидящей на земле и обнимающей дикого зверя – песок в штанинах, лицо в слюнях, жёсткая шёрстка между пальцами. Я гладила самого настоящего живого волка, который тёрся об меня головой, активно вилял хвостом и клялся в вечной дружбе, скрепляя священный союз несокрушимым рукопожатием жилистой лапой с мохнатым мишкой на ладошке. Могла ли я подумать, сидя в пыльной Москве, что такое вообще возможно?
Но это моя Аркадия. Тут возможно всё, даже уткнуться щекой в волчью шею и искренне смеяться от восторга, а потом посмотреть снизу вверх на Илью – он же знал, что всё так и закончится, – широко-широко улыбнуться и получить в ответ… тоже настоящую улыбку, и её хватит, чтобы осветить весь мир.
Я понимала, что случившееся между нами нельзя исправить одним лишь разговором и парой шуток, но раз в глазах разгорался янтарный огонь, а из камня высекались улыбки, я была готова зажигать и высекать их дальше. Пусть мы никогда и не будем вместе. Пусть я сходу могла назвать с десяток причин, почему мы не будем вместе, а одна из них даже лежала на дне моей сумки. Но если это позднее воскресное утро должно было что-то во мне изменить, чему-то научить и подтолкнуть к какому-то выводу, то он звучал бы так: пользуйтесь солнцезащитным кремом[1] и кормите волков с рук.
И тогда вас примут в стаю.
Весь день я что-то красила, Илья что-то чинил, и мы даже не особо много разговаривали, но я использовала любой удачный момент, чтобы ввернуть глупую шутку, состроить рожицу, развести руками тучи и выбить из него хотя бы подобие улыбки. И если мне это удавалось – работа спорилась, заунывные мелодии из древнего настенного радиоприёмника превращались в прекрасную симфонию, а чашка растворимого кофе и кое-как порезанные бутерброды, которые мы съели на обед, сидя на вновь появившейся нижней ступеньке крыльца и слушая монотонный скрип сосен на ветру, были на вкус как блюдо из мишленовского ресторана.
А когда ближе к вечеру я вышла из дома со своим «Я закончила», Илья не дал мне просто уйти, как накануне, а задержал, развернул лицом к крыльцу и спросил:
– Что скажешь?
Идеально ровные опоры, частично заменённые балясины, новые перила и та самая недостающая ступенька – крыльцо выглядело хоть и кустарно залатанным, но вполне крепким и годным, поэтому я одобрительно кивнула:
– Да ты молодец!
– Но чего-то не хватает, как считаешь, м?
Он принял глубоко задумчивый вид и медленно почесал щетинистую щёку, и я улыбнулась, засунула руки в карманы комбинезона и покачалась с пятки на носок. Прошло шесть лет, а изящно намекать он так и не научился, вот и сейчас получилось слишком толсто. А может, дело было в том, что ещё тогда он выдал мне ключ, а замок так и не сменил.
– Хорошо, я приду завтра и покрашу крыльцо, – охотно уговорилась я, снова раздувая огонь в его глазах. Тузик, лениво валявшийся под верстаком, поднял уши, кротко проскулил и облизнулся, и я добавила: – И тебе чего-нибудь принесу, сладкая булочка! Ну всё, пока.
Шагнула к калитке, но Илья тут же меня окликнул:
– Малевич! Спасибо тебе.
В ответ я махнула рукой, чувствуя, как приятно защипали наливающиеся ализариновым румянцем щёки.
Так я вляпалась в ремонт – стихийное бедствие, совершаемое группой человеческих лиц и одним лохматым волком по предварительному сговору. Каждый вечер у Ильи находился какой-нибудь новый предлог, чтобы я вернулась, и я изо дня в день соглашалась и возвращалась, приносила вкусняшки для Тузика, домашний лимонад, что-то на обед вроде болоньезе с макарошками в форме ракет – тётя Агата громко смеялась, уверяя меня, что это точно не ракеты, а я пошленько хихикала в ответ – и полные карманы собранных в лесу шишек.
– Смотри, какие красивые! Я сделаю тебе из них икебану! Как это ты не хочешь икебану?
Я покрасила крыльцо, входную дверь и оконные рамы, побелила потолки, покрыла лаком деревянную лестницу на второй этаж, а на стенах полутёмного коридора, ведущего в маленький санузел, я нарисовала золотые узоры, но заметны они были лишь минут пятнадцать в ясный день, когда настырный луч заходящего солнца пробирался в окно и напоминал, что этот дом стоит в самом сказочном месте на свете.
Мы вместе съездили в город в строительный магазин – и по пути я рассказала Илье, что полное имя Пабло Пикассо состоит из двадцати двух слов, а Сальвадор Дали придумал дизайн обёртки для чупа-чупса, и это самый невинный из занимательных фактов про него, так-то данный товарищ ещё считал себя реинкарнацией умершего брата, устраивал еженедельные оргии, в которых выступал лишь наблюдателем, и был одержим цветной капустой.
Мы вместе отшлифовали внешние стены дома, вместе покрыли их яхтным лаком, а выбирая удобные для этого дела кисти, я случайно нарисовала нечто, отдалённо – разве что в приступе парейдолии[2] – напоминающее физиономию: кружок, пара точек-глазок и жуткая щетина во все стороны.
– Это что? – серьёзно спросил Илья, встав напротив.
– Зеркало! – заржала я, и меня тут же ущипнули за нос.
Раньше он делал это зубами, игриво и нежно, но так тоже было хорошо, мне понравилось.
Мы проводили вместе дни напролёт, о чём-то болтали, много молчали и ещё больше просто друг друга рассматривали, но при этом мастерски избегали темы, на которую, наверное, поговорить следовало бы: об аварии и её последствиях, о вине и прощении, о потерянном сердце и незаживших ранах. Впрочем, однажды днём раны сами о себе напомнили.
Я как раз заканчивала покрывать лаком доски с той стороны дома, что выходила на залив, прервалась на попить, а заодно решила отнести стакан холодной воды Илье, который возился с машиной на вытоптанной полянке за забором. Автомобиль пригнали утром, просили что-то там починить – глушитель, кажется, – и когда я подошла, то обнаружила только торчащие из-под мини-эстакады длинные ноги Ильи.
Нет, не только. Потому что рубашка задралась, обнажая узкую полоску белой кожи на животе, и на ней отчётливо виднелся шрам. Светло-розовый, широкий, выпуклый, незнакомый. На бронзовом от загара теле, которое я запомнила, никаких шрамов не было, а значит… Значит, он появился после той страшной августовской ночи, когда мир перестал существовать.
Сначала я молилась, чтобы Илья жил, потом – чтобы ходил, всё остальное мне казалось неважным, но сейчас, видя его живым, ходящим и даже иногда улыбающимся, почти таким же светлым, лёгким и желанным, как раньше, я вдруг осознала, что не имею ни малейшего понятия, через что ему пришлось пройти, чтобы снова таким стать, и сколько ещё на его теле шрамов, за каждым из которых история, пронизанная болью, страхом и отчаянием.
Не ведая, что творю, я присела на корточки и протянула к шраму руку, но Илья перехватил её, сжал пальцами запястье и спешно выкатился из-под машины, встал на ноги, одёрнул рубашку и только потом отпустил. И посмотрел в глаза – смятенный, напряжённый, будто выбитый из колеи. Будто ненароком показавший ту часть жизни, которую изо всех сил старался скрыть.
– Это мне? – спросил он, взял стакан с водой и сделал несколько торопливых глотков, прозрачная капля соскользнула с уголка губ и заблудилась в щетине. – Извини.