Первое чудо

– Ура! – воскликнул он, потирая руки. – Скоро будем дома!
Вторым был приглашен Серж. Он отсутствовал раза в три дольше, а войдя в камеру, посмотрел в глаза Борису долгим тяжелым взглядом и спросил:
– Так ты подписал бумагу?
Никита, следующий по очереди на прием к Кириллу Николаевичу, вопросительно взглянул на них и вышел.
– Подписал, – уже без прежней радости в голосе ответил Борис. – А что?
– Там же нет ни слова правды.
– Какую правду ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что то, что там написано, хуже того, что вытворяли с нами китайцы на самом деле? Какая разница? – Борис пожал плечами. – Ведь ухо Вадиму они действительно разодрали!
– Но ведь не все относились к нам так плохо. Как же Ли Цын, его семья?
– Ли Цыну надо было, чтобы мы построили ему сарай. Я, между прочим, по шабашкам поездил; ты знаешь, сколько стоит такая работа?
– О чем вы спорите, ребята? – спросил Володя-маленький. – Борис, какая шабашка? Этот старик избавил нас от голодной смерти, а Андрей без него и сейчас неизвестно как бы себя чувствовал. Ты что, не помнишь, какие у него были руки и как он передвигался?
– Вот пусть Андрей этому Ли Цыну и всем остальным китайцам пятки лижет, а я не стану! – огрызнулся Борис.
Все, молча отвернувшись от него, уставились на Сержа.
– Расскажи толком, – сказал Рашид, – что за бумагу тебе подсунул этот Кирилл?
– Бумагу вы сами почитаете, я вам скажу только, что Кирилл мне прозрачно намекнул: если мы ее не подпишем, из нас сделают невозвращенцев.
– Невозвращенцев? Из Китая? Еще из Западной Европы или из Штатов… Может, ты его неправильно понял? – выразил всеобщее удивление Вадим.
– Иди, попробуй понять его более правильно, – ответил Серж, пропуская вернувшегося Никиту.
4
Бориса выпустили через две недели, которые для него были малоприятными. С ним практически никто не разговаривал, вообще его почти перестали замечать. Уходя, он и не пытался подать кому-нибудь руку, только сказал, кисло улыбнувшись:
– Надеюсь, вы скоро тоже будете дома…
Через три месяца Кирилл Николаевич пришел опять, спросил всех, не передумали ли они, а потом вызвал с собой Рашида. Когда Рашид вернулся в камеру, лицо его имело странное тревожное выражение.
– Что случилось, Рашид? Что он тебе сказал?
– За меня моя семья заплатила выкуп. Зачем они это сделали? Я же знаю, чего им это стоило! У брата был дом – только два года, как мы его все вместе построили, и он с семьей туда переехал. Машина у отца была, ковры, мебель хорошая… Теперь все мы нищими стали. Зачем они это сделали? Лучше бы я тогда погиб вместо Степана!
И Рашид, и остальные семь человек Команды старались на прощанье, насколько могли, подбодрить друг друга. Как вскоре выяснилось, совсем не напрасно.
Только через пять с половиной месяцев после расставания с Рашидом Команду выпустили из тюрьмы, снабдив каждого «паспортом»: сложенным пополам кусочком тонкого картона с фотографией, а также надписью по-китайски и по-английски на последней странице о том, что владельцу сего не разрешается проживать в городах с населением более 150 тысяч человек. Им вернули остатки личных вещей, среди которых смогли уцелеть лишь самые малоценные и изношенные, и советские паспорта в испорченном состоянии – с вырванными листками, либо разорванные пополам, либо с залитыми чернилами страницами. Зато на свободе!
Из Пекина они сразу же подались к Желтому морю, благо недалеко – 150 километров, и кое-как обосновались, присматриваясь и раздумывая, что же делать дальше, в ночлежках портового городка Тангу на берегу залива Бохайвань. Зарабатывать на жизнь пришлось при помощи самой разной, черной и неблагодарной работы, от чистки канализационных стоков до разгрузки мешков с цементом или вообще какой-нибудь вредоносной дряни. Наконец им удалось найти постоянные работу и место жительства на грязном сухогрузе, обычно ходившем в Циндао и обратно, реже – в Шанхай. К тому времени, когда сухогруз отправился в свое самое дальнее плавание, на остров Тайвань, они уже достаточно поднаторели в роли морских искателей приключений и не упустили шанс, чтобы расстаться в тайваньском порту со своим вечно качающимся на волнах жилищем и променять его на другое, следующее в Индонезию. Осуществить этот второй переход границы, на этот раз морской, удалось путем подкупа капитана приписанного в порту Джакарты судна; но высадил он их, вопреки уговорам, как только до берега самого большого индонезийского острова осталось безопасное для шлюпки расстояние.
 
Они полагали, что сложности, помешавшие им возвратиться домой из Китая, были связаны с неважными советско-китайскими отношениями. Поэтому, выбирая страну, из которой было бы легче вернуться на Родину, они старались учитывать и политическую обстановку – насколько ее получалось учесть, черпая информацию из разговоров портовых рабочих и моряков иностранных судов. Во Вьетнаме еще не утихли военные действия, по дороге в Японию можно было легко угодить под пограничный контроль американских военных кораблей, на Филиппинах, не имеющих, кроме всего прочего, дипломатических отношений с Союзом, тоже действовал военный режим. Везде эти вояки! Кроме того, выбор еще сильно зависел от чисто субъективных, случайных факторов, а именно: типа и тоннажа судна, вида его груза, не говоря уже о самом, возможно, главном – условий подкупаемости конкретного капитана. Все указанные факторы скомбинировались в конце концов таким образом, что Команда оказалась на северо-западном побережье острова Калимантан. Теперь необходимо было попасть в Джакарту; и поскольку доставившему их сюда капитану они отдали все накопленные за год сбережения, пришлось опять заниматься любой грязной работой, имея на руках лишь китайские «волчьи билеты» и ни в коем случае не попадая в поле зрения полиции. Поэтому перебраться через Яванское море им удалось не скоро.
Зам советского полномочного представителя встретил их вполне приветливо; пока он внимал их рассказу, в его взгляде читались и понимание, и доброжелательность.
– Постараемся сделать все возможное, – заверил он Команд у.
И действительно, то, что было в его силах, решилось в течение нескольких дней. Им разрешили проживать в столице и даже выдали удостоверения личности, позволяющие устроиться на работу в порту. Ждать решения главного вопроса в таких условиях было, конечно, легче, чем в китайской тюрьме.
Время ожидания ответа на этот главный вопрос от раза к разу все увеличивалось. Сначала три месяца, потом семь, потом одиннадцать. Зато ответы были неизменными, как будто отпечатанными под копирку: «Разрешить ваш въезд в СССР в настоящий момент не представляется возможным».
– Не теряйте надежды. Может быть, в следующий раз. Мы повторим запрос через некоторое время… – говорил опять замполпреда, сочувствующе улыбался и разводил руками.
На тот момент, когда им встретился Питер Нортридж, они почти состояли в штате наемных рабочих американской строительной компании, которая собиралась возводить промышленные корпуса неподалеку от Бандунга. Оказавшись за одним столиком с Сержем и Вадимом в одном из околопортовых кафе в Джакарте, Питер познакомился и разговорился с ними, причем поводом послужил их разговор между собой на русском языке, который был родным и для матери Питера. А вечером знакомство продолжилось уже с Командой в полном составе. Что-то сразу потянуло их друг к другу; так распознается с полуслова и полувзгляда близкий по духу человек.
Предложение Питера поселиться на уединенном среди океанских просторов острове, обустраивать и обживать его, причем не испытывая затруднений в средствах к существованию, имея технику и оборудование для этого обустройства, а также прекрасную яхту и даже самолет для связи с континентом, вызвало у них смешанное чувство. С одной стороны, не показаться заманчивым это предложение могло лишь серому, начисто лишенному всякого романтизма человеку, к тому же прикованному к стулу цепью супружеского быта. Они же были альпинистами и за пять с половиной лет лишений и скитаний не забыли об этом. Что же касается супружеских цепей, то в этом смысле они вообще были свободны, как ветер.